Публикации Форум

03 декабря 2016, 19:02Просмотров: 234

ПО ТУ СТОРОНУ РЕАЛЬНОСТИ

Автор: Александр Сигида

Сириус стиснул зубы, глядя на приближающуюся тушу. Нечто напоминающее человека но на три головы выше, а в плечах шире в два раза. Толстые как брёвна руки увиты мускулами, короткие, толстые ноги твёрдо держат массивное тело. На угловатой, как грубо обтёсанный валун, голове злобно сверкают узкие щели глазниц, ноздри широко раздуваются, втягивая и выпуская воздух. Кожа в чешуйках и наростах, кое где виден вросший мох, какой покрывает старые стволы деревьев. Внезапно широкая пасть великана распахнулась, и из горла вырвался гортанный рёв. С группы деревьев, стоящих в отдалении сорвались и унеслись в небо перепуганные птицы.
Пальцы воина крепче сжались на рукояти меча, рука со щитом поднялась выше, готовая принять удар. Великан взревел ещё раз и бросился в атаку. Толстая лапа ударила с мощью тарана и быстротой молнии. Сириус едва успел подставить щит, брызнули щепки, но оббитый полосами стали деревянный каркас выдержал. Воина отнесло назад, но устоял, лишь подкованные подошвы сапог пропахали в земле борозды. От удара великан потерял равновесие, чуть завалился и Сириус метнулся вперёд, обрушивая полосу меча на незащищённый бок. Тут же в тело монстра ударили два огненных шара, разбились о грудь и плечо, языки пламени разлетелись в стороны как брызги. В ноздри шибанул запах горелого мяса, Монстр взревел так, что Сириуса едва не сбила волна воздуха. Тут же огненный комок залепил в голову, и ещё один в грудь.
Сириус закрылся щитом, брови затрещали от жара. Маги бьют мощно. Оглянувшись, он подмигнул им. Парень и рыжеволосая девушка в расшитых золотыми узорами робах замерли в боевых стойках на краю поляны в паре шагов друг от друга. Между ладоней каждого мага снова зарождается пламя, набухает и пульсирует.
Великан ринулся на магов, но Сириус заступил дорогу, полоса стали в его руке рассекла пространство слева направо. В следующий миг воин закрылся щитом, вновь пропахал ступнями землю. Чудовище взъярилось не на шутку. Забыв о магах и разбивающиеся о тело огненные шары, замолотил кулаками по мелкому наглому человечишке закованному в железо. Доспехи Сириуса застонали, он сжался под градом ударов. Вдруг синие глаза из-под низко надвинутого шлема недобро сверкнули, и тело рыцаря окутала сияющая голубая аура. Он держал удары как скала, но чувствовал, что жизнь потихоньку уходит, тело слабеет.
С края поляны с гулом прилетают пышущие жаром комки. Маги всё так же мерно швыряют снаряды. Лица напряжённые. У девушки взмокла чёлка а по щекам парня стекают крупные капли пота. Видно, что держаться на последнем издыхании.
В глазах уже темнело, когда Сириус почувствовал, как в тело возвращается энергия. Она заполнила его в считанные мгновенья, и сверх того, он почувствовал, как сила и дух многократно возрастают. Скосив глаза, он увидел подбегающую к магам лёгкую девичью фигурку с распущенными золотистыми волосами. Белоснежный, в голубоватых узорах, костюм плотно облегает тонкое тело. Пальцы девушки чертят в воздухе магические знаки, от которые и наполнили тело воина новыми силами.
— Зачем начали без меня? — прокричала девушка, сквозь рёв монстра её голос почти не слышался. — Я же сказала, что сейчас буду.
— Не волнуйся, Литания, — процедил сквозь зубы Сириус, принимая очередной удар на меч, — у нас всё под контролем. Спасибо за хил и бафы. Поддай-ка ещё.
Литания воздела руки над головой, вокруг ладошек ярко засияло, и Сириуса тут же охватил новый прилив сил.
Не замечая ударов монстра, он ринулся вперёд, тесня огромную тушу. Удары меча слились в сверкающие полосы.
— Эй, не трать силы, — услышал Сириус хриплый от усталости голос мага, — всё равно больших повреждений не нанесёшь.
— Повреждения наша работа, — подтвердила его подруга. Набухающий меж её ладоней огненный шар зловеще подсвечивал красным лицо, при этом, не опаляя длинные рыжие волосы, треплющиеся в перегретом воздухе. — Твоё дело держать удар и не подпускать эту тушу к нам.
— Сам знаю, — огрызнулся Сириус.
Два огненных шара ударили один за другим в грудь чудовища, оно вздрогнуло, пошатнулось. Земля задрожала от удара. Последний пламенный шар ударил уже в распростёртое, мёртвое тело.
Сириус выдохнул, меч с лязгом вдвинулся ножны. Дрожащие пальцы потянули с головы шлем.
— Ну, как мы его? — устало, но задорно спросил он.
— Да, не плохо, — отозвался маг, подходя к подруге и приобнимая её за талию, магиня прижалась к нему в ответ, одарила очаровательной улыбкой.
— Жаль меня не подождали, — подала голос Литания, — кто так на «РБ» ходит?
— Да всё нормально, — заверил её Сириус и улыбнулся: — Я же знал, что ты вот-вот подойдёшь и спасёшь меня.
Он шагнул к ней, Литания упала в объятья, подражая рыжей магине. На лице расцвела улыбка.
— Куда теперь? — спросил Сириус, обращаясь к парочке магов.
Парень пожал плечами, не выпуская из объятий подругу.
— Не знаю… Нужно отчитаться о том, что завалили этого… да и вообще, если честно, скучновато, надоел этот мир. в Астрале висит сообщение, что мир Горна сотрясается от битвы великих народов, там спешно набирают наёмников.
— Понятно. Ну ладно, спасибо за компанию. Может, увидимся ещё.
Маг кивнул, улыбнувшись, и растворился со своей подругой в воздухе.
— Мне тоже надоело, — сказала Литания, — хочу отдохнуть. Пойдём на пляж.
Сириус улыбнулся:
— Пойдём.
Команда на выход унеслась в недра игрового портала Сириус почувствовал лёгкость, физика этого мира перестала проецироваться на его образ. Поляна с поверженным монстром растворилась, пространство затянулось сиреневой дымкой, в которой начали проступать белесые сферы киберпорталов. Визуализация тел, его и девушки, тоже исчезла, но он чувствовал рядом сгусток информации с идентификатором «Литания».
Сириус запустил маршрутизатор и на периферии сознания возникли образы уголков виртуала. Вспыхнул образ песчаного пляжа и лазурной полоски воды. Он крепче «сжал» информационную проекцию Литании, она расслабилась, позволяя проникнуть его сознанию в своё и потянуть за собой. Сиреневый мир с белесыми, разнокалиберными сферами и узелками, что соединены нитями, повернулся вокруг них, надвинулся, и Сириус почувствовал, что они у нужного портала. Оттуда поступил запрос на тип режима: многопользовательский или индивидуальный. Сириус выбрал второй и погрузился в портал.
Яркое солнце на миг ослепило, кожи коснулся жар солнечных лучей и прикосновения ласкового ветерка. Ступни почувствовали шероховатость и жар прокалённого песка. В уши начал вливаться шум набегающей на песок волны. Где-то в стороне пронзительно закричала чайка.
Сириус проморгался, мир набрал контрастность, насыщенность. Светло-жёлтый, почти белый песок, лазурная синева моря, чуть поодаль тропическая зелень. Они стояли на пустынном пляже, обнявшись. На нём только чёрные плавки. Она в ярком купальнике, хрупкая и изящная как цветок, улыбается, жмурясь солнцу.
Полоска песка убегает вдоль кромки воды. Слева зелёный тропический лес, справа в лучах высоко зависшего солнца бескрайнее море, незаметно переходящее в небесную синеву.
Литания засмеялась, побежала к воде. Под её ногами взвились тучи брызг, на миг повисла радуга. Он, улыбнулся. Сердце сладко защемило от нежности к этому нежному, хрупкому как цветок существу что весело плескается и жмурится солнцу и брызгам. Он побежал за ней, делая наигранно злобный вид, поднял ещё больше брызг. Они шлёпнулись в воду, весело барахтались, ныряли, Сириус вытаскивал со дна крупные витиеватые ракушки. Потом они разлеглись на песке, подставив тела солнечным лучам, Литания положила голову ему на плечо, а он свободную руку ей на живот, наслаждаясь теплом и нежностью её кожи.
В какой-то момент всё изменилось. Нахлынула тревога. Сириус приподнял голову, всмотрелся. Мир замер, ветер будто остановился, подчиняясь чьей-то злой воле, поднятые им песчинки зависли в воздухе, пенистая волна, набежавшая на песок, не отхлынула назад. Сириус взглянул на девушку, она, не моргая вглядывается в небо, на губах улыбка. Какая-то неестественная, улыбка.
Вдалеке показалась тёмная фигура человека. Он шёл по направлению к Сириусу и его подруге, и замерший ветер почему-то продолжал трепать полы его плаща, будто время продолжало течь только для этой фигуры. Широкие края шляпы бросают тень на лицо, черт не рассмотреть. Человек казался совсем не к месту в этом мире жёлтого песка и лазурного моря.
Сириус медленно поднялся, не зная как вести себя: то ли набросится на человека, потревожившего их покой, то ли попытаться «разбудить» Литанию и убежать из сферы, в просторы виртуала.
— Не бойся, — раздался голос незнакомца. Он остановился в нескольких шагах от Сириуса, кивнул в сторону лежащей девушки: — С ней всё в порядке, мы просто поговорим и я уйду, всё вернётся на свои места.
— Кто ты? — с вызовом спросил Сириус.
— Житель виртуала, как и ты.
— Ты странный, — пробормотал Сириус, и почувствовал, как по коже пробежали мурашки.
— Ты не скучаешь, по настоящему миру, Андрей? — спросил незнакомец.
Сириус вздрогнул, услышав уже забытое имя. Перед глазами промелькнули обрывки образов: детство, родители, школьные друзья, институт, работа…
— Я знаю, почему ты убежал сюда, — продолжила говорить тёмная фигура в плаще и шляпе, — я понимаю, что та девушка сделала тебе больно, но прошло много времени. Согласись, боли уже нет. Так почему ты всё ещё здесь?
— Я не знаю, — пробормотал Сириус, — здесь лучше.
— Понимаю, — в голосе незнакомца действительно звучало сочувствие, — я бы хотел, чтобы ты взглянул на это.
Сириус почувствовал, как в его сознание пробивается ручеёк информации. Ссылка на какой-то ресурс. Он принял её и сохранил в базе маршрутизатора.
— Посмотри её, — настойчиво попросила тёмная фигура. — Может, хватит быть тем, кого там увидишь? Ты был хорошим специалистом в своей области, даже лучшим, ты можешь принести пользу реальному миру.
Фигура медленно растворилась, вновь появившийся ветер развеял как дымок остатки тёмной субстанции.
Сириус ощутил, что он лежит на песке. На плече чувствуется прикосновение пушистых волос Литании. Девушка, щурясь, смотрит в небо и задорно морщит носик, в уши вливается шум накатывающей на песок волны, где-то над морем вскрикнула чайка, ей вторила другая.
Сириус приподнялся, озадаченно озираясь. Может всё приснилось? Интересно, а тут вообще снятся сны? Странная мысль вползла в голову как червячок, он никогда не задумывался о таком.
Литания тоже приподнялась, на лице отразилась тревога.
— Что-то случилось? — спросила она.
Сириус пожал плечами.
— Вроде бы нет. Всё в порядке.
Он улыбнулся и снова лёг, потянув девушку к себе.
Но в душе разлилось смятение. Может быть, правда, сон или какой-то глюк киберпортала? Краешком сознания он заглянул в маршрутизатор, там обнаружилась новая ссылка.
«В принципе, — подумал парень, — это действительно может быть сбой программы эмулирующей пляж, может быть новый вид распространения спама? Видимо по ссылке находится какая-то реклама.»
Сириус попытался убедить себя в этом, но чувства, всколыхнувшиеся в памяти этим странным сбоем, не давали покоя. Краешком сознания он возвращался и просматривал обрывки из прошлой жизни снова и снова.
Задремавшая было Литания, вдруг распахнула глаза. Объятия Сириуса исчезли, он сам исчез. Девушка нахмурилась, приподнялась. Она ощутила, что его уже нет в этом портале, послала запрос на его идентификатор. Парень не ответил, она хмыкнула и, обхватив колени руками, уткнулась в них лицом. Однако вслед за обидой появилась тревога, Сириус был какой-то странный, хоть и говорил что всё в порядке, но сейчас девушка была уверена: что-то случилось. Она снова послала запрос, на этот раз парень ответил, сказал, что хочет посмотреть на реальный мир и, что, может быть, в самом деле хватит тут прятаться.
Литания ничего не поняла, на какой такой реальный мир, где прятаться… Но переспрашивать не стала — чувствовала, что Сириус не ответит.
Поток информации с идентификатором «Сириус» замер около невзрачной сферы портала, опутанной множеством нитей. Сириусу пришла странная мысль, — это сознание движется в виртуале или виртуал движется вокруг сознания? Вспомнились слова Ницше — «…если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя…», там ещё что-то про чудовище было, подумал поток информации с идентификатором «Сириус», но это не суть важно… он отмахнулся от этих мыслей и направил сознание в сферу портала.
Визуализации не произошло. Сириус чувствовал себя неуютно, проникнув в портал и не получив визуализации. Он завис в пространстве таком же, как и вне сферы — сиреневом с белесыми нитями, сплетёнными в сеть и узлы. Было непонятно что это за ресурс и как тут манипулировать данными.
— Так же как и на первом уровне виртуала, — подсказал знакомый голос.
Сириус вздрогнул, вернее поток информации, составляющий его «Я» эмулировал это чувство. Он осмотрелся, но не обнаружил знакомой фигуры в плаще и шляпе, однако голос продолжил:
— Это пространство не для простых пользователей виртуала. Нет, оно не в закрытом доступе, просто это почти самый глубокий уровень. Им пользуются только автоматизированные системы, программы, ИскИны и продвинутые пользователи чьё сознание способно контактировать с виртуалом напрямую, без визуально-тактильного интерфейса.
— И к кому из перечисленных относишься ты? — спросил Сириус путём манипулирования потоками информации, составляющей его сознание, таким образом, чтобы в окружающем пространстве — тоже информационном потоке, формировались «возмущения» воспринимаемые как сама мысль.
Этот механизм он вдруг понял только что, раньше даже не задумывался о таком.
— Ко вторым, — ответил голос незнакомца, сформированный такими же «возмущениями» одних потоков информации в других, — я отношусь ко вторым.
— И что же тебе нужно от меня?
— Подтолкнуть тебя к возвращению в реальность, — ответил незнакомец искренне, — пройди по той ссылке. Да не барахтайся как ребёнок на глубине, манипулируй своим сознанием… давай помогу…
Сириус почувствовал, что к его «Я» прикасается чужеродный информационный поток, осторожненько так, чтобы не напугать. Сириус расслабился и позволил чужому информационному потоку перемешаться со своим. Тут же стало понятнее как перемещаться на этом уровне… или всё-таки заставлять пространство перемещаться вокруг себя?
Это оказался портал технического обеспечения некого больничного комплекса. Он ощущал данные различных систем и служб, но не понимал их. Незнакомец подтолкнул его к системам видеонаблюдения и анализа, Сириус подключился к каналу данных видеокамер, возмущения их информационных потоков рождали вокруг образы, или не вокруг, а внутри…
То ли бездна смотрит в него, то ли он в бездну…
Перед его взором возникла огромная больничная палата, если можно назвать больничной палатой помещение размером с ангар для самолёта. Из одного конца в другой, блестя хромированными боками, тянутся шеренги реанимационных капсул. Внутри каждой видна фигура человека опутанная проводами и трубками. Над капсулами голографические мониторы, отображаются данные о состоянии организма. Сириус почувствовал, что с лёгкостью может прочитать эти данные, стоит лишь направить ответвление сознания вон туда и туда, там оно снова разветвится, потом ещё и ещё, и он почувствует нужные информационные возмущения, интерпретирует их.
— Не распыляйся, — остановил его незнакомец. — Обрати внимание на номер четыре тысячи двести восемьдесят семь.
Сириус повиновался. Он переключился на камеру видеонаблюдения ближайшую к названому «пациенту», одновременно направил щупальца информационных потоков к показаниям приборов и тут же пугливо отдёрнул их.
— Это же я! — воскликнул он.
— Да, это твоё тело, — подтвердил незнакомец.
— Что это за место?
— Реабилитационный центр для не желающих покидать виртуал, здесь поддерживается жизнь в телах людей оставивших реальный мир. Всё автоматизировано, управляющий ИскИн следит за состоянием «пациентов» с помощью этого портала, роботы при необходимости осуществляют физические манипуляции.
Сириус почувствовал смятение. Никогда, в общем-то, не задумывался что там с его телом, а ведь умри оно там от истощения, исчезнет проекция его личности в виртуале. Он вздрогнул, за всё время в виртуале как-то отвык от того что человек в общем-то смертен, это ударило будто молотом по голове. Как хорошо, что построили такие вот центры реабилитации.
Незнакомец будто прочитал его мысли, проговорил:
— Современное общество очень гуманно и думает о жизнях людей, даже если они сами не думают. Таких реабилитационных центров много, слишком много. В них тела людей, чей потенциал мог бы быть полезен человечеству. Как твой, Андрей. Ты был хорошим программистом…
Сириус хмыкнул:
— Ты меня переоцениваешь, рядовой программист, каких много, звёзд с неба не хватал, занимался рутинной работой.
— Рутинную работу тоже должен кто-то делать. Впрочем, ты прав, для рутины целесообразней использовать ИскИны, но в тебе был творческий потенциал, рано или поздно ты бы мог сделать что-нибудь интересное, даже революционное.
— С чего вы взяли?
— Мы просчитали. На каждого «пациента» таких клиник собрано досье проанализированное мощнейшими ИскИнами.
— Но зачем вам понадобился именно я? — прямо спросил Сириус.
— Не только ты, мы пытаемся вернуть каждого потенциально полезного. Понимаешь, в мире не так много умных, творчески развитых и целеустремлённых людей. Основная масса там, по ту сторону реальности, просто предаётся удовольствиям, вкушая плоды общества изобилия. Им не нужно работать, чтобы прокормить себя и обеспечить удовольствиями, в этом отпала необходимость, таковы реалии современного мира. Работают лишь те, кто получает удовольствие от этого, остальные просто живут для себя. Мы пытаемся вернуть в строй тех, кто ещё может жить по-настоящему, тех, кто может и хочет куда-то стремиться.
Перед глазами Сириуса вновь промелькнули картинки из прошлой жизни: вот он приходит с работы, уставший и разбитый, но ноги несут за компьютер, пальцы привычно отбивают по клавиатуре куски кода, а усталость от рабочего дня сменяется азартом и тем странным состоянием сознания, когда в голове носятся интересные идеи, одна лучше другой, которые можно воплотить в проекте. Проект не представлял из себя чего-то сверх ценного, обычная система автоматизированного управления которую Сириус, вернее, в то время ещё Андрей, хотел запустить у себя на работе вместо тяжеловесных и неуклюжих стандартных систем. Проект так и не был завершён…
Сириус пулей вылетел из портала больничного комплекса.
— Я хочу посмотреть на мир, о котором ты говоришь, — зло выкрикнул он. Сознание пошло ветвиться по нитям виртуала, проникая в порталы различных комплексов, гостиниц, развлекательных центров, НИИ, заводов, систем видеонаблюдения за дорогой и улицами… Перед взором мелькали огромные небоскрёбы, в зеркальных гранях отражается синее небо; огромные автоматизированные производственные коплексы, где нет ни одного человека, всё делается механизмами под управлением ИскИна; шикарные аппартаменты, просторные и светлые, но в каждом элементе дизайна чувствуются прикоснование сверхтехнологий. Он видел бесконечную паутину многоуровневых дорог и автомагистралей, а над ними воздушные коридоры выделенные для флаеров. Он видел стройки, где новые небоскрёбы буквально вырастают из земли, возводимые с помощью строительных наноассемблеров, мельчайших частиц способных схватываться друг с другом специальными связями, составляя материал с заданными параметрами. Выйдя на спутниковый каналы связи он ощутил как широчайшие потоки информации уносят его проч от планеты, к Луне, Марсу…
И везде люди… едят, спят, предаются удовольствиям, тем простым, древним, но усиленным и в сотни раз обострённым. Подключившись к чьему-то киберкортексу ощутил такой широкий спектр ощущений что чуть не захлебнулся с непривычки. Все люди соединены невидимым информационными нитями, кто-то открывает доступ для всех желающих, кто-то только для группки ближайших друзей, к кому-то не пробиться совсем, но все живут как единый информационный организм, что потребляет и преобразовывает информацию. Но у этого организма пока нет цели, он ещё не самоосознал себя, и не выбрал дальнейший путь. Лишь некоторые, отдельные нейроны этого организма поняли нечто и пытаются нащупать дорогу.
Успокоившись, Сириус собрал сознание в единый узел.
— Да, многое изменилось за то время что я здесь.
— Многое, — осторожно подтвердил незнакомец.
— То, что там… это и впрямь… сингулярность, — сказал Сириус с восхищением и страхом в интонациях. — Самая что ни на есть технологическая. Та колония на Марсе… они же почти уже не люди… такая скорость мышления… я не могу поверить. А опыты на Плутоне с телепортацией… Но этот разрыв… Миллиарды людей живут сытно, в уюте и удовольствиях, до технологий что сменяют одна другую с быстротой отрываемых календарных листов, помню были такие, им нет дела, они не могут их охватить, не могут использовать. Сами технологии остаются в своей основной массе технологиями, расчётами и только, не успевают воплотиться технически… а те, кто всё же успевает их усваивать, пользоваться… нет, они уже не люди — зачеловеки… Эта постоянная работа над собой, этот колоссальный труд для того, чтобы оставаться на пике прогресса, и двигать его вперёд. Куда уж дальше-то? Видимо с их вершины видны новые горизонты, непонятные для тех, кто остановился пониже. Я восхищён…
— Ты выйдешь в этот мир? — спросил незнакомец с надеждой — Ты можешь подняться до таких же вершин, увидеть те же горизонты. На Олимпе хватит места всем достойным.
Сириус задумался. В информационном пространстве вокруг них наступила давящая тишина.
— Нет, я остаюсь тут, — ответил Сириус, незнакомец почувствовал что информационные потоки его слов дрогнули как-то по особенному. — Меня ждёт Литания… да-да, Литания, я не могу её бросить.
— Она тоже может вернуться в реальность, что мешает?
— Нет-нет, там для неё неуютно, страшно. Она хрупка как цветок, её место здесь, в этом спокойном мире виртуала, а моё место рядом с ней… да-да, я должен оставаться тут, рядом с ней…
Незнакомец сильнее почувствовал фальшь в словах Сириуса, но уговаривать дальше не стал.
— Твоё здешнее прозвище — Сириус, — сказал он. — Ярчайшая звезда на небосводе. Ты бы мог стать такой звездой на самом деле. Каждый может стать, если будет упорно работать и стремиться к цели. Жаль не многие хотят…
— Меня ждёт Литания, — ответил информационный сгусток с идентификатором «Сириус», и исчез, чтобы появиться на тёплом солнечном пляже рядом с одиноко сидящей девушкой.

Большая комната, уставлена мольбертами и холстами, залита радостным солнечным светом. В окне проступают очертания мегаполиса. Блестящие грани небоскрёбов, мелькающие флаеры, где-то далеко внизу блестящие ниточки автострад.
Фигура человека застыла у одного из мольбертов. На холсте незаконченный морской пейзаж: пенистый гребень волны вздымает одинокий фрегат.
Коротко стриженный, в простых потёртых джинсах и не заправленной рубашке с ярким узором, человек застыл, будто раздумывая над очередным мазком. На поверхности холста вдруг сам собой выступил мазок синего цвета, за ним другой, третий. Появился тонкий мазок зелёного, смешался с синим, давая бирюзовый цвет морской воды. Чуть жёлтого и белого — по водной глади заискрились солнечные блики.
Не входя в виртуальность и продолжая работать над холстом, человек подключился к социальной сети коллективного интеллекта. Раньше от неё голова побаливала, но сейчас, с новыми наночастицами всё иначе — надкорковая контактная сетку, более тонко взаимодействует с нейронами. Даже не сразу понимаешь, что ощущаешь чужие мысли. Не все конечно, подсознание фильтрует, оставляет только то, что нужно сознанию в данный момент. Кажется, буквально минут двадцать назад, кто-то подключённый к коллективному разуму размышлял над вопросом распада мюона. В последнее время теория элементарных частиц стала интересовать художника все больше, хотелось заглянуть в саму суть устройства вселенной. В общей памяти сети чётко прослеживается логическая цепочка, подкреплённая фактическими данными из информационных сайтов. Чужие мысли как свои собственные сформировали чёткое понимание вопроса и кое-каких проблем этого направления.
Удобная всё-таки штука, не нужно тратить время на поиски информации, если кто-то до этого уже размышлял в подобном направлении. Жаль большинство великих людей, учёных, деятелей культуры, избегают этого явления, чего-то опасаются. А было бы здорово узнавать о достижениях науки сразу же в момент совершения открытий, да вдобавок ощущать это в своей памяти так, как будто сам совершал открытие, или писал книгу, или слышать музыку прямо в голове композитора…
Человек хотел было выйти из СКИ, но почувствовал, что кто-то пользуется его памятью, ищет информацию по технике масляной живописи. Пусть учится, подумал художник, почему бы не поделиться личным опытом. Он отправил СКИ на задний фон мыслей, совершенно не беспокоясь, что кто-то сопрёт его идеи картин, самой идеи мало, её нужно уметь реализовать, а лучше чем я сам, мои идеи никто не реализует — решил он.
До жути захотелось кофе, художник двинулся было из мастерской на кухню, но подумав, вызвал из фонового режима памяти ощущение соц—сети. СКИ тут же отыскала память человека пьющего кофе, возможно, этот человек находился на другом конце света и пил кофе неделю назад, а возможно даже это была собственная, старая память художника, он не стал вдумываться в такие мелочи, а просто погрузился в аромат и вкус свежесваренного кофе.
— Всё бумагомарательством занимаешься? — раздался вдруг голос из личного канала СКИ, перед художником возник образ подтянутого мужчины в деловом костюме, — не понимаю, как у тебя хватает времени заниматься ещё и этим.
— Я люблю рисовать, — ответил художник мысленно, продолжая контролировать появляющиеся на холсте мазки, — получаю от этого удовольствие. Можешь считать это моей маленькой слабостью.
— Ну, как там, с очередным виртуальщиком? — спросил собеседник с интересом.
— Никак. Тоже отказался.
— Испугался?
Художник кивнул, зная, что собеседник почувствует его жест.
— А может, твоя программа недостаточно хороша?
— Достаточно, — коротко ответил художник, — просто наш мир и впрямь…страшноват.
Он оскалил рот в ухмылке, продолжил:
— Нужно постоянно работать, работать и работать, чтобы держаться в этом мире, в достаточно пугающем к тому же мире, вспомни сам этих уникумов на марсе… Вот он и испугался, струсил, хоть и сослался на девчонку. Там, в виртуале, проще, живёшь беззаботно и бездумно.
— В реале большинство живёт так же, — подметил собеседник.
Художник на миг сконцентрировал внимание на холсте больше обычного, стараясь выписать особо сложный участок с очень интересной игрой света и тени на фактуре волны, затем продолжил беседу:
— Ну а что ещё остаётся бездарным личностям, чьи интересы оканчиваются сферой плотских удовольствий и ничем больше? Те, кого я пытаюсь вытащить из виртуала, они хотя бы просто трусят, обычный шок будущего, если переборют себя и примут реальный мир таким, каков он есть, то добьются много.
— Ну да, наверное, — согласился собеседник. — И с чего это ты такой добрый? Пускай себе зависают в своём виртуале.
Художник пожал плечами, усмехнулся:
— Вот такой я гуманист и вообще весь из себя.

Сириус сидел, нежно обхватив Литанию. Девушка уютно устроилась в его объятьях, прижимаясь спиной к его груди, и откинув голову ему на плечо. Они любовались закатом над морской гладью: багровый шар солнца наполовину скрылся за кромкой воды, половина неба в торжественно алых всполохах, переходит в фиолетовые тона. На другой половине, что за спинами молодых людей, небо уже темно синее с проступающими точками звёзд. Алые блики отражаются в водной поверхности, подернутой лёгкой рябью, вода кажется более темной, чем днём: странное сочетание алого и темно-синего.
Сириус поднял взгляд на быстро темнеющее небо, солнце почти скрылось, остался лишь узкий багровый краешек, что вот-вот исчезнет, и звёзд стало больше. Среди прочих ярко блеснула одна.
Интересно, подумал парень, а здесь небо такое же, как в реале или нет. Он осторожно, чтобы не встревожить девушку, направил часть сознания во внешний виртуал, ища портал какой-нибудь обсерватории. Потоки информации с камер-телескопов послушно подчинились его воле и перед взором возникла картина ночного неба. Он быстро отыскал созвездие «Большой Пёс», между двух невзрачных звёздочек ярко горит «Сириус» — крупнейшая звезда на ночном небе.
Андрей тяжело вздохнул и стыдливо отвёл взор.

Артем Тютюнников
ВОЗРОЖДЕНИЕ
Пробуждался мириады раз. Вспышка реальности, удар, — и тьма синим покрывалом. Море беспамятства, бездна небытия. Лёд.
Лёд поселился в каждой клеточке тела, острые кристаллы пронзают стенки и мембраны. Холод грозным стражем сдерживает жизнь. Время замерло, вмерзло в лед: то ли секунда, то ли вечность.
Но вот… вдруг… шанс! Не упустить! Мир вспыхнул размытым пятном, обрёл материальность. Я тотчас вцепился в реальность, только бы не соскользнуть под каток беспамятства… Держаться!
И, когда ощутил где-то глубоко внутри долгожданный огонёк тепла, понял: я жив.
Вокруг беснуется ярчайший гремящий хаос: образы рушатся в мозг лавиной, стучат молотом в барабанные перепонки звуки. Накатывает ужас: что я, где?! Меня бросает щепкой в океане, выкинет вот-вот обратно, во мрак и пустоту.
Я сосредоточился, напряг последние силы, и различил наконец:
— …чать восстановление на молекулярном уровне! — долетел издалека женский голос, чистый и звонкий.
Странно знакомый…
Голос продолжил звенеть радостно, будто весенняя капель:
— Вывести остаточные криопротектирующие вещества за пределы организма… проверка жизненных функций, состояние: выполняется… системы жизнеобеспечения: кровеносная… ввести питательные вещества…
Ощущаю, как постепенно возвращается жизнь: кровь бежит по жилам быстрей и быстрей, разносит к органам животворные соединения. Тело обретает вес. Всё ещё не в силах пошевелиться, но чувствую, как тает и исчезает само воспоминание о бесконечном ледяном плене.
Только перед глазами размытое пятно, ничего не разглядеть…
— Нервная система: проверка проводимости нейронов… эндокринная регуляция в норме… сканирование внутренних органов…
Наконец, голос объявил торжественно:
— Проверка завершена! Жизненные показатели в норме.
Яркий дивный свет пролился на меня серебристым дождём. Лучи будто прошли насквозь, высветили каждый уголок оживающего организма. Кто-то невидимый склонился надо мной и произнёс:
— Добро пожаловать в жизнь!

Чудесное кресло из неведомого материала держит бережно, будто ребёнка. Подстроилось под каждый изгиб тела, гибкое, как живое. В теле приятная слабость: можно без зазрения совести развалиться и наслаждаться. Ощущать себя живым! Так странно: слышу каждый удар сердца, кровь толчками проносится по сосудам. Вот шевельнулись внутренности, улеглись поудобней. Живой, живой!!
Валяюсь вот так, один посреди громадного зала. Вдоль стен тянутся ярусы странной аппаратуры: мерцают десятки дисплеев, индикаторные огоньки бегут вереницами. Зрение теперь орлиное — различаю все кнопочки и детали. Но главное увидит и слепой…
Шагах в двадцати висит над полом огненная сфера, метра три в поперечнике. Лучится синим светом, как маленькое солнце. Еле заметное вращение, подрагивает поминутно. Будто и впрямь — карманная звезда.
Плазмоид резко замер, на миг показалось: смотрит на меня пронизывающим взором. Под сводами разнеслось:
— Господин Сергеев! Приветствуем вас в посткрионическом реабилитационном центре. Здесь вы получите помощь, необходимую для восстановления после криостаза. Также мы позаботимся о вашем безболезненном вхождении в мир, где теперь очутились. Добро пожаловать в жизнь!
Голос идёт отовсюду разом, но ничто не развеет уверенность: говорит именно Сфера. Плазмоид помедлил чуть и добавил:
— Если у вас есть какие-либо вопросы, можете задать их прямо сейчас.
Я выпрямился в кресле, качнулся от слабости, но умное сиденье среагировало мгновенно: позади ощутил твёрдую опору, спинка даже деликатно придержала за плечи.
— Ну… эээ… первым делом, — кто вы?
Сфера замерла на секунду, сбоку вырос небольшой протуберанец, тут же втянулся обратно. Плазмоид произнёс:
— Называйте меня Карилад. Я внутренняя контрольная система Центра. Комбинированный энергополевой компьютер, если это может быть вам понятнее.
— Искусственный интеллект?
Пауза.
— Думаю, неверно называть меня так. Хотя тест Тьюринга я бы прошёл.
Я медленно кивнул.
— Хорошо, Карилад… Не мог бы ты рассказать подробнее, что представляет собой ваша система реабилитации? И какое время займёт моя подготовка… к выходу во внешний мир?
— Трудно сказать: сроки сильно различаются в конкретных случаях. Вам предстоит два курса восстановления: физический и ментальный. Первый сводится к медицинским процедурам, стимуляции некоторых функций организма, диете и физическим упражнениям. Ничего обременительного. В вашем организме сейчас курсируют с обменными потоками миллионы специальных устройств — наноботов. Именно они восстановят микроструктуру организма: клеточную и на уровне тканей. Основная работа на них. Но что касается ментального курса… Здесь возможны непредвиденные трудности.
Я насторожился.
— Трудности? Какого рода?
— Вы знакомы с понятием футурошока, Алексей Сергеевич?
— Шок будущего?
— Именно. Наша задача подготовить вас к переменам, ожидающим Вовне. Потому, с некоторого момента, вам начнут дозированно выдавать информацию о внешнем мире. Пусть вас не смущает такой подход: это необходимость… Однако, возможны и иные проблемы.
Я взглянул вопросительно, Карилад пояснил:
— Господин Сергеев, мне не очень удобно вас об этом спрашивать… тем более, нам это станет известно, так или иначе… Вы не испытываете сложностей с какими-либо мыслительными процессами? Например, с памятью?
Я вздрогнул, где-то в животе будто вновь намёрзла ледяная глыба. Голос задрожал, я выдавил:
— Эт-то… это серьёзно?
Карилад ответил с сочувствием:
— Зависит от характера нарушений… Обычно такое связано с повреждением нейронных связей при глубокой заморозке, и тогда этим займутся наноботы. Но в некоторых случаях возможна блокировка или даже утрата части информации… Если ваш случай именно таков, будем искать иные подходы, но такой исход крайне нежелателен. Обычно применяется методика восстановления памяти по резервной электронной копии личности. Но вас, увы, крионировали раньше её создания, и потому «исходников» взять негде… А что конкретно вас беспокоит?
Я подумал и сказал, тщательно подбирая слова:
— Я… Я прекрасно помню, кто я, в том плане, что… Свою личность я понимаю превосходно, знаю характер, привычки. Всё знакомо и понятно. Но вот как только пытаюсь вспомнить, откуда они взялись, чем я занимался тогда, до крионирования, что вообще собой представляю… будто на стену натыкаюсь! Я не знаю, что за человек и как здесь очутился!
Плазмоид немного помолчал, ответил:
— Пока информации слишком мало, чтобы судить. Но данные от наноботов в вашем мозгу поступают непрерывно. Единственное, что могу посоветовать: расслабьтесь. Успокойтесь, забудьте о проблемах. Самое страшное позади: вы живы! Вы, должно быть, устали. Пройдите в ваши апартаменты, думаю, нелишним будет вздремнуть — проверенный способ ускорить восстановление. Всё остальное — наша забота.
Я кивнул, но внутри остаётся мерзкий холодок и неуверенность.
— Световые индикаторы укажут путь к вашим комнатам, — добавил Карилад. — Если вы слишком слабы, чтобы добраться самостоятельно, киберсиделка поможет. Стоит только позвать.
Я поднялся, колени подрагивают, но на ногах держусь.
— Нет, спасибо. Я сам.
На стене, у выхода и дальше, в затемнённом коридоре, загорелись красные стрелки, приглашая в путь. Уже направился к дверям, как вдруг вопрос вспышкой озарил сознание. Я обернулся и спросил:
— Карилад, а персонал… В Центре есть люди?
— Нет, Центр полностью автоматизирован, все работы выполняют контролируемые мной машины. Кроме того, преждевременный контакт с людьми может повредить восстановлению — доказанный факт.
— А… в момент пробуждения я слышал голос. Такой звонкий, чистый. Женский. Он показался мне знакомым.
Карилад чуть помедлил.
— Просто интерфейс программы вывода из криостаза. Вы не могли слышать его раньше. Возможно, просто случайный эффект, такое бывает.
Я задумчиво кивнул и вышел.

Бездымные факелы пылают весело и ярко, свет гоняет по стенам испуганные тени. В полумраке высятся великанами дорические колонны, кажется, косятся недобро на людишек у подножий.
Блики прыгают по золотой посуде, озаряют неисчислимые яства. Вино в кратерах поблёскивает масляно, густое, как кровь.
Толстенная лапища с размаху легла на баранью ляжку посреди стола. Пухлые и белёсые, как личинки древесного жука, пальцы вцепились в исходящее жиром мясо. Свет факелов выхватил из ночной тьмы круглую луноподобную рожу, отвисшие щёки затрепетали на плечах. Жуткий оскал, зубы впиваются в жареную плоть, челюсти отрывают кусок. Громадная туша трясётся под пурпурной хламидой, телеса вибрируют, будто земля при извержении вулкана, — жуёт. Могучий глоток, тело патриция вздрогнуло. Секундой позже — довольная отрыжка.
— Луций! — разнеслось под сводом пиршественной залы. — Чего застыл? Догоняй!
Я вздрогнул, оглянулся. Холодный взгляд заплывших поросячьих глазок пронзил до глубины души. Там, в зрачках, поблёскивает что-то, будто кристаллики льда.
— Скоро третью смену объявят, — провозгласила туша, — а ты и с первой ещё не разобрался!
Благородный патриций отшвырнул очищенную от мяса кость, погладил необъятный живот. Причмокнул озабоченно:
— Да, друг, что-то ты сам не свой!.. Эх, не дожарили всё-таки мясо, канальи. Что за рабы пошли!
По мановению руки слуга поднёс белоснежное воздушное пёрышко. Патриций придирчиво осмотрел, подул, распушая.
— Вознесём же благодарение богам за дарованную нам прожитую радость и наслаждения жизни. И сохраним же надежду, что прекраснейшее лишь впереди!
С этими словами, перо скрылось в его развёрстой пасти, несколько изящных отработанных движений и… туловище патриция скрылось под столом, судя по звукам, там его, наконец, вывернуло наизнанку. Только видно, как сотрясаются жирные бока, под геологическими напластованиями жира сокращаются внутренности, извергая полупереваренную, отвратительно пахнущую массу.
Я почувствовал, как у меня внутри намерзает лёд, расползается по организму. Острые кристаллы протыкают клеточные мембраны, разрывают органы изнутри, а потом приходит холод — абсолютный ноль. Мгновенная анестезия. Человек уже мёртв, но даже не чувствует боли.
Из-под стола вынырнула морда, заляпанная блевотиной. Рабы бросились убирать за хозяином.
Жирная рука метнулась к чаше, там неразбавленное вино, разом вылила в бездонную глотку. Опустошённый сосуд полетел прочь.
— Эй! Где вы там, бездельники! Неси следующую смену!
И тут не выдержал я…

Я проснулся с криком, рывком сел на кровати. Лёгкие судорожно втянули воздух.
В зеркале на стене напротив белое пятно, с трудом понимаю, что моё лицо. Взъерошенные волосы, на лбу холодная испарина. Глаза — два тающих кристаллика льда. Оплывающая ледяная скульптура «Ужас».
— Свет!
Вспыхнули светодиоды, тени по комнате выжгло мигом, вымело прочь ночные страхи. Апартаменты целиком в пастельных тонах, от одного взгляда на интерьер чувство покоя, будто очутился в материнской утробе. Каждая деталь доставляет эстетическое удовольствие, ни с чем не сравнимый уют, но… Холод, холод, холод внутри!
Я решительно откинул одеяло, спустил ступни на пол. Быстро оделся. Измерил комнату шагами: туда-сюда, туда-сюда. Слабости как не бывало.
Что же за сон, так его и растак! Что, может быть, память? Воспоминания рвутся на волю?! Но не мог же валяться в криостате со времён Древнего Рима!
И всё-таки — неужто был таким вот чудищем, участвовал в оргиях? А теперь память выдаёт, ассоциативным рядом?
Б-рр!
Не в силах стоять, выскочил за дверь. Меня понесло по коридорам Центра, мысли мелькают молниями, некоторые больше похожи на скорые поезда: сами промчались, но собой тянут целые караваны. Все тяжёлые, как Эверест, и тёмные, как Марианская впадина.
Вдруг выросла передо мной дверь лифта, бездумно нажал кнопку вызова. Когда двери отворились, поворачивать было поздно. С десяток кнопок на панели управления, ага, под нижней надпись: «Криобанк». Интересно: мне туда можно? Ладно, бог с ними, коли нельзя, остановят уж как-то.
Палец вдавил нижнюю клавишу.
Вязкие секунды ожидания, створки разъехались в стороны. Жиденькие лучи упали наружу, канули в озере темноты. В неверном свете из кабинки лифта едва угадывается чёрная труба коридора.
Осторожно, боясь каждого звука, я шагнул в неизвестность.
В тот же миг оказался будто в недрах Солнца. Ударил ярчайший свет, такой плотный, словно иду под водой. Я вскрикнул, рванулся назад, спина бухнулась в закрывшуюся дверь лифта. Сощурился, попытался прикрыть глаза, но свет идёт отовсюду, прямо из стен — те генерируют всей площадью. Замер в страхе: с такой просветкой даже мыслей не утаишь!
Наконец зрение восстановилось, минуту я стоял в растерянности. Светлый прямой коридор приглашающе убегает вдаль — только иди. Я покачал головой и, скрепя сердце, двинулся дальше.
Вскоре показалась новая дверь. Громадная цельнометаллическая плита — поблёскивает тускло, с дружелюбием убийцы. Проход перегорожен от пола до потолка.
Вот и конец путешествию! Биометрический замок: окошко цифрового дактилоскопа, окуляр анализатора сетчатки. За этот барьер уж точно не пройти.
Я замедлил шаг метрах в пяти, безнадёжно окинул препятствие взглядом. Подошёл, потоптался, с досадой хлопнул ладонью по гладкой поверхности. Едва коснулся рукой, стальная громада дрогнула. Что-то сместилось в недрах механизма, неколебимая плита медленно, с натугой поползла в сторону. Из щели повалил странный белёсый дымок, тотчас обдало холодом.
Под потолком мигнуло, я вздёрнул взгляд. В углу притаился детектор движения: видеокамера провожает колючим взглядом, но звёздочка индикатора приветливо сверкает зелёным. Проходи, мол.
Я обернулся к проходу. Тотчас поёжился: будто морозильник кто распахнул. На устройство вверху зыркнул хмуро, с недоверием. Но нет, глядит, зараза, даёт зелёный свет.
Впереди темнота, под ногами уже изморозь хрустит: ну чего я там потерял?!.
— Ох, и отмороженный же я, право слово, — пробурчал под нос.
Пожал плечами и вошёл.
В следующий миг ощутил себя муравьём в кулаке титана. Тьма дышит неохватной громадностью, безграничная пустота без искорки света. И неотступно ощущение: незримый гигант раздвинул щёлку между пальцами, следит. Ухмылка на губах шириной с океан: забавную словил букашку!
Я выдохнул, перед лицом повисло облачко пара. Что ж здесь за климат антарктический?! Будущее, продвинутые технологии: чего ради выстуживать помещение? Всего-то надо: сотню-другую тел заморозить в дюарах…
Подивившись дурости потомков, осторожно двинулся впотьмах. Рука нашарила гладкую прохладную стену, мелкими шажками двинулся вдоль неё. Да где же тут у них выключатель?!
Едва мелькнула мысль, как с потолка пролилось тусклое серебристое сияние. Свет оттеснил мрак по углам громадного зала, и помещение Криобанка раскрылось во всей широте. Потолок растворяется в жиденьких лучах невидимых ламп, дальняя стена теряется в белёсой дымке. Рядами большие цилиндрические сосуды, в человеческий рост каждый, на высоких постаментах. Тускло поблёскивает заиндевевший серый металл стенок.
Растерянно окинул картину взглядом, тишину расколол нервный смешок. Криостаты выстроились колонн в пятнадцать, те уходят вдаль, сливаются с таинственной пеленой, пропадают в тумане. Чувство реальности дрогнуло, поколебалось и, одарив прощальным приветом, покинуло сознание через чёрный ход. Светлый стерильный пластик стен, прочный металл криобаков показались вдруг раскрашенным картоном — театральная бутафория, да и только. Ну к чему эти сибирские морозы, колоссальные помещения? Нефункционально даже…
Я шагнул к ближайшему баку, обошёл стальную бочку, взгляд внимательно скользит по серой поверхности. Сбоку обнаружилось окошко, толстенное стекло покрывает белёсая муть наледи. Чуть ниже тянутся в три ряда кнопки и индикаторы.
Подобрался поближе, окошко высоко, привстал на цыпочки. Тронул осторожно одну из кнопок. Мутная плёнка испарилась, застила взгляд туманной пеленой. Клубы пара озарил изнутри холодный серебристый свет. Мгла рассеивается, проступают неясные очертания. Вот, кажется, вижу…
Я с криком отшатнулся от взгляда мёртвых заледенелых глаз. Пятка ударилась обо что-то, запнулся, тяжко грохнулся на пол. Не чувствуя боли, вскочил и ринулся опрометью прочь.

Разум захлестнуло мутной волной, я утонул в ирреальном ужасе. Дыхание частое, обжигает огнём. Глухо бухают подошвы в металлический пол, отчаянное сердце кузнечным молотом долбит в грудную клетку, — только два бешеных ритма и ловит слух сквозь рёв крови в голове.
Что я? Где я? Что происходит? Явь вокруг или только сон, — ведь такого просто не бывает! Сон, ледяная фантазия мёртвого мозга в крионированном теле. Это же ведь я там, я в металлической банке криокапсулы! Или, всё же, — здесь?
Страшная догадка заставила замедлить бег, я содрогнулся при мысли, что не было разморозки, а всё — грёзы мертвеца в замогильном холоде. Но в следующую секунду тело сотрясли конвульсии истерического смеха: ну какие сны у трупа в морозилке?!
Остаётся бежать.
Ноги несут по лабиринту коридоров, мозг в отключке, не желает разбирать дороги. Время тянется вязкой смолой, потом мчится безудержным потоком — и вот уже ни единой зацепки, ты потерян во всех четырёх координатах. Только мышцы наливаются свинцом, дыхание вылетает со всхлипами. На губах солёный пот, едкая жидкость прорывает плотину бровей и заливает взгляд. Усталость физической оболочки — последняя ниточка в реальность для бунтующих мозгов.
Раз, два — последние удары отбитых подошв. Я замер, пошатнулся. Попытка устоять, но тщетно. Колени стукнулись в пол, ртом жадно глотаю воздух.
Лица коснулся серебристый свет, яркий, как чужое солнце, — заставил зажмуриться крепко. Но серебряная заря принесла прохладу разгорячённому телу, и страх отступил. Я приложил ладонь козырьком к глазам, осторожно разомкнул веки.
Куда же меня занесло?
Передо мной раскрылся Зал Управления, в десятке метров парит синий плазменный шар. Сфера беззвучно провернулась в ореоле синего сияния, помещение озарилось слепящей вспышкой.
Свыше снизошёл благожелательный голос Карилада:
— Что с вами, Алексей Сергеевич? Возвращаетесь с вечерней пробежки?
Сил едва хватает, чтоб не расстелиться половой тряпкой, куда уж ворочать языком. Карилад милостиво подобрал инициативу беседы:
— Конечно, приятно, что физическое восстановление проходит такими темпами, но я бы не советовал перегружать себя.
Лёгкое вращение, мимолётное колебание поверхности плазмоида: кажется, заметил что-то в моём лице. И, после паузы:
— Вас что-то беспокоит?
Страх вновь пронзил рассудок ледяной иглой, — и да! Вот чего не хватало, чтобы заставить двигаться язык! Да, чёрт побери, кое-что меня беспокоит!
— Там, т-там, — выдавил я, захлёбываясь ужасом; тело бьёт дрожь, губы дёргаются, зубы выстукивают морзянкой: — Т-там, в Криобанке… там моё тело в дьюаре! Как? Откуда? Зачем?!
— Значит, вы были в Криобанке? — спросил Карилад. — Ваше любопытство, конечно, похвально, но как бы всё это не сказалось на лечении… Впрочем, может, оно и к лучшему.
Логично бы ждать продолжения, но синюю сферу окутала тишина. Я широко распахнутыми глазами воззрился на плазмоида.
— Э-э-э, — протянул я, чувствуя, как растёт внутри возмущение, — и этой отповедью ты ограничишься? Карилад, я… я хочу знать, что всё это значит!
Плазмоид лишь провернулся на девяносто градусов, — сместилось крохотное тёмное пятнышко на его огненном теле. Поверхность карманной звезды осталась гладкой, как бильярдный шар.
— Ах да, — проронил он, словно невзначай, — не беспокойтесь, Алексей Сергеевич. Дело в абсолютно штатной, элементарной процедуре.
— Поясни!
— Это запасные тела, — буднично ответил Карилад. — Резервные копии… Вы же понимаете, Алексей Сергеевич. Да, наши технологии отточены и почти совершенны. Но природа несёт на себе неустранимую печать случайности. Шумы, статистическая погрешность — неискоренимый порок любого механизма. Ошибки неизбежны. Но можно перестраховаться, повысить шансы на победу. Мы же не можем терять наших пациентов! Это вопрос юридических и моральных обязательств. Элементарная предосторожность. — После паузы добавил: — Понимаю, звучит дико. Но это обыденная реальность.
— Вот тебе, бабушка, и футурошок, — пролепетал я. — И как же вы делаете эти… резервные копии?
— Молекулярная сборка. Наномеханизмы, вы, должно быть, помните, я уже упоминал о них. — Карилад помолчал ещё, но решил пояснить: — Конечно, этот метод тоже вносит погрешности, некоторая информация о личности бывает потеряна или искажена при создании копии. Но это куда лучше полной потери данных. К тому же, по сравнению с последствиями самой заморозки, это сущие пустяки.
— Но… — осторожно начал я, — не имеет ли особенного значения, какое именно тело… в каком именно…
— Какое именно тело возвращать к жизни? — закончил за меня Карилад. — Ну что вы, Алексей Сергеевич. Информационно они абсолютно эквивалентны. Каждое несёт все сохранившиеся данные о вашей личности.
— Хм. Ну, а в моём случае? В моём случае какое из тел извлекли из криостата? То же, что положили туда, или, быть может, копию?
— Волноваться нет причин, — ответил Карилад. — В вашем случае всё шло строго в штатном режиме.
Я наконец ощутил под собой твёрдую поверхность, по-прежнему стою коленопреклонённый посреди зала. В груди ужасающе пусто, в голове — звенящая тишина. Упёрся ладонью в пол в попытке подняться, но рука дрожит от кончиков пальцев до плеча. Трясётся, будто хочет вывернуться из сустава.
Поднёс ладони к лицу и с усилием потёр глаза. Дрожь медленно уходит, но её место занимает слабость, вот-вот осяду тряпичной куклой, раскидав ватные руки. Замирает бег хаотичных мыслей, те никак не складываются в связные цепочки, просто пропадают: сказанное Кариладом оседает в дальних уголках сознания, чтобы всплыть потом, когда смогу наконец обдумать, оценить. Ну и бог с ним, сегодня так и так ни на что не гожусь.
Попробовал укротить непослушное тело вторично, ноги удалось утвердить на танцующем полу. Я покачнулся, но удержался, как канатоходец — раскинув руки. Умоляющим взглядом отыскал Карилада.
— Позвать киберсиделку, чтобы проводила вас в палату? — с сочувствием осведомился плазмоид.
— Да… пожалуй.
Позади тихо прожужжало, из дверцы в стене выкатилась пузатая округлая тумбочка из пластика и металла. Боковые панели и крышка откинулись, задвигались, детали сложились в комфортабельное передвижное кресло.
— Прошу вас, господин Сергеев, — раздался из недр механизма приятный мелодичный голос.
Я вздрогнул. Опять он! Такой же слышал в Криобанке при пробуждении и… когда-то ещё, раньше! Пытаясь скрыть растерянность, шагнул к сиделке и буквально рухнул в объятия заботливого автомата.
— Понимаю, Алексей Сергеевич, на вас сегодня столь многое свалилось, — напутствовал Карилад, — но отрешитесь пока от проблем, попробуйте расслабиться и отдохнуть. Поверьте мне, силы вам понадобятся… Хотя должен сказать, вы делаете успехи, — многие ваши предшественники воспринимали детали их возвращения на этот свет не в пример тяжелее.
Раздавленный и опустошённый, без сил даже на мысли и сомнения, я покатился навстречу долгожданному сну, и говорящий плазменный шар скрылся за поворотом коридора.

Часов двенадцать отсыпался в апартаментах. Пару раз выныривал в реальность из глубин сна, но едва поднимал веки, наваливалась страшная слабость. К рукам будто привязано по товарному составу: поднимаешь с неимоверной тяжестью, а те немощно и жалко дрожат. Так что тотчас обречённо проваливался в спасительную темноту.
Когда же, наконец, нашёл силы подняться, обнаружилось, что усталость как рукой сняло. В голове кристальная ясность, мысли будто подсвечены внутренним огнём. В мышцах играет такая сила, что горы бы сворачивать. Вспоминать о вчерашнем не хотелось, да и времени на это не хватало. Карилад тотчас препроводил в тренажёрный зал и загрузил физическими упражнениями. Плазмоид менторским тоном уверял, что главное теперь воспользоваться успехами в восстановлении и направить процесс в нужную сторону. Он сделался постоянным спутником: то витает вокруг бесплотным духом, и слышен лишь его голос, то сопровождает в образе киберсиделки. А под вечер явился в совсем уж экстравагантном аватаре: стальное членистоногое, эдакий паук с круглым металлическим брюшком метр в поперечнике.
На следующее утро эта чудная штуковина и дожидалась моего пробуждения у постели. Едва умылся и позавтракал наспех, как Карилад потащил по коридорам Центра в неведомое. После десятка минут блужданий перед нами распахнулись широкие двустворчатые двери. И в следующий миг пришлось схватиться на челюсть, чтобы не вывалилась на пол, а брови взлетели едва не на макушку.
Впереди открылось громадное пространство, охватывающие его стены центра убегают в обе стороны метров на сто, там теряются из виду. Передо мной шелестят пышными кронами деревья, кусты подлеска покачивают гибкими ветвями, где каждый листочек свежий и умытый, будто вчера распустился. В чащу убегает тропинка, а из лесного полумрака доносится беззаботный птичий щебет. Над головой полуденную синеву неба пересекают отары белоснежных облаков.
— Я подумал, что вам будет полезно соприкоснуться с природой, Алексей Сергеевич, в таких условиях восстановление протекает куда быстрее, — сообщил Карилад и с усмешкой добавил: — Да, это внутренний дворик нашего Центра. Понимаю, размеры впечатляют, но уверяю: для нас это совершенно не обременительно, а вот в работе с пациентами окупается на двести процентов. К тому же, вам ведь нужно место для спокойного и вдумчивого, гм… чтения.
Из округлой блестящей спинки паука вынырнула девятая суставчатая конечность, четыре гибких пальца сжимают чёрный матовый кубик. Манипулятор протянул вещицу мне, на ощупь устройство прохладное и чуть шершавое.
— Это голографический проектор, — объяснил Карилад. — В блоке памяти некоторые исторические сведения о периоде вашего криостаза, которые мы посчитали возможным сообщить. Это первый шаг в довольно тонкой операции восстановления вашей памяти. Собственно о вас там сведений практически нет, будет лучше, если нейронные цепочки вашей памяти восстановят целостность при помощи ассоциативных связей. Если по ходу ознакомления возникнут вопросы, задавайте. Я здесь, рядом.
Я углубился в чащу, устроился под деревом и включил устройство. Изображение возникло прямо в воздухе над кубом, управлять просмотром можно голосом и жестами.
Перед глазами замелькали кадры хроники, страницы поясняющего текста. Оказалось на удивление много знакомого, большинство событий тут же оживали и в моей памяти, перед внутренним взором всплывают имена и названия стран, организаций. Да, всё это, несомненно, знакомо, более того, у меня есть чёткое мнение по поводу тех событий (тех, что произошли при моей жизни, само собой). Но остаётся один тревожный и странный вопрос. Какое отношение ко всему этому имею я? Где моё место в тех давних событиях?
Ведь я отлично помню события, их участников, важнейшие даты. Но вот воспоминаний обо мне самом всё это не пробуждает абсолютно…
Я раздражённо отмахнулся, и голопроектор погас.

Густой шелест листвы промчался над головой, ветер холодной змейкой скользнул по лицу, запутался в волосах. Я откинулся, спиной с удовлетворением ощутил тёплую шершавую кору дерева. Глаза сомкнулись, и вахту зрения принял слух: ловит каждое колебание воздуха.
Ветер унёсся в лесную чащу, и звенящая тишина долго прятала замершие звуки. Наконец, на краю слышимости возникло переливчатое журчание. Где-то неподалёку бежит ручей. Вода протискивается меж камней, перехлёстывает через преграды, срывается с высоты в услужливо подставленную чашу пруда.
Меня подхватило потоком, понесло к неведомому устью. Мысли вплетаются в холодные струи, и спокойствие овладевает каждым членом. Внутренний взор обрёл особую ясность, все события последних дней становятся проще и понятней. Вырвался вздох облегчения — словно гора с плеч, а губы растянулись в блаженной улыбке.
Повинуясь смутному зову, распахнул глаза. Сквозь просветы в листве в зрачки упало пронзительно синее небо. Суетливо поднялся, почти бегом обогнул ствол здоровенного дуба, ноги понесли в чащу. Мысками бьюсь о толстые корни, под землёй так тесно, что вылазят на поверхность упитанными удавами. Воздух загустел, на лице выступила влага. Под подошвами проскользнула пара мокрых камней, чуть не навернулся на крутом склоне.
Но вот блеснуло в лесной глубине, раздвинул руками ветви…
Уступ вознесён над гладью водоёма, ручей обрушивает оттуда звонкие струи, и разбегается по зеркалу пруда легковесная зыбь. Вид подёрнут белёсым туманом, водяная взвесь радостно разбрасывает тысячи радуг.
Осторожно ступаю по мшистой почве, подкрался к воде, преклонил колени. В лицо пахнуло прохладой, я застыл на краю в страхе потревожить спокойствие вод, — и увидеть в них себя. Наконец решился.
В текучем зеркале взволнованное лицо: в голубых глазах лихорадочный блеск, взгляд из глубины напряжённо обшаривает меня. Губы сжаты в тонкую струнку, брови сошлись, лоб избороздили складки. Мужчина средних лет, но в тёмных волосах пробиваются серебряные пряди.
Звонко треснули сучья, по прибрежным камням пробежала серия щелчков, и долетело тихое жужжание. Я резко обернулся: на берегу застыл небольшой элегантный механизм. Тускло блестит серое металлическое тельце, сантиметров на тридцать над землёй его возносят восемь изящных членистых ножек. На «голове» устройства недоумённо перемигнулись звёздочки индикаторов.
— С вами всё в порядке, Алексей? — осведомился металлический паук голосом Карилада.
Вместо ответа спросил невпопад, указывая на отражение в воде:
— Карилад, не знаешь ли ты, когда меня поместили в Криобак, я выглядел примерно так же? Ну, возраст, внешние приметы. Или, может, при восстановлении тела микроботы подправили какие-то нюансы?
— Насколько мне известно, внешность максимально близка к вашему тогдашнему облику… Но вам точно не нужна помощь? Всё хорошо?
Растерянно кивнул, задумчивый взгляд вновь обратился к воде, но там уже пусто: я отстранился, и отражение как утонуло. Но в памяти всплывает давнишний разговор, увиденное натолкнуло на странную мысль. Вихрь сомнений обретает плотность, форму, складывается в вопрос, а тот уже крутится на языке.
— Я тут подумал… Скажи, Карилад. Ведь если существует несколько копий одного тела, одного мозга… то есть, как бы в заархивированном виде несколько идентичных личностей одного человека, и абсолютно без разницы, какую из них размораживать, восстанавливать, в общем, — возрождать, то они в равной степени являются… хмм, — я запнулся, правая ладонь сомкнулась в кулак, я закусил губу, подбирая слова: — Являются, скажем, продолжениями той, умершей личности?
Я отыскал взглядом стального паука. Тот застыл памятником, словно горделивый самодержец, поблёскивают под бликами листвы хромированные конечности.
— Термин «продолжение», само собой, очень нестрогий, — протянул Карилад и смолк в задумчивости.
Губы внезапно пересохли, я провёл языком по шершавой поверхности. Не помогло: во рту от волнения тоже полуденная Сахара. В паре метров плеск воды и весёлые брызги, напейся — не хочу, но странное напряжение не даёт сдвинуться с места. Когда же там ответит тупая железяка!
— Но если вы говорите о некой преемственности, непрерывности существования, — закончил наконец Карилад, — то логически всё верно. Одна копия ничуть не хуже другой. Они идентичны. В тех пределах, какие допускает точность молекулярной сборки, само собой, ну и сами повреждения, полученные при витрификации.
Сердце затрепыхалось, как пронзённая острогой рыбина.
— Тогда, — заговорил я быстро, — смотри, Карилад. Ведь если прямо сейчас создать копию меня нынешнего, синхронизировать с процессами в организме «оригинала» и «оживить» — она, по той же логике, будет ничем не хуже меня? Она идентична, и потому является «мной» с тем же правом, что и те копии в криобаках в случае их разморозки. С тем же правом, что и я сам. Так?
— Пожалуй, вы правы, — ответил Карилад.
— Но ведь, — повысил я голос, — не могу же я ощущать себя в двух телах одновременно! С позиции моих ощущений, моего мышления и сознания, я останусь в этом теле, а ту копию хоть и перепутаю с зеркальным отражением, но «мной» она не станет!
Я умолк, отвёл взгляд, собираясь с мыслями для последних, самых важных слов.
— Но отсюда следует, — произнёс, чувствуя, как успокаивается пульс, зато сердце наливается свинцовой тяжестью и тревогой, — что и я сам — не тот Алексей Сергеев, что десятки лет назад умер и попал в криобак при обстоятельствах, которые я даже не помню как следует! Он умер, и перестал мыслить и ощущать, его личность погибла. Я же — не более, чем копия, пусть и восстановленная из материала, который когда-то составлял тело умершего. Всё, что дожило до наших времён — информация, и то воспроизведённая неточно, с ошибками. Это верно?
— Да, пожалуй, это верно. И в некоторой степени даже очевидно. Должен признаться, меня удивляет эмоциональность вашей реакции на эту истину. Хотя в вашем состоянии… Но логическое мышление вам не отказало. Два идентичных организма — это всё равно различные физические и биохимические процессы. Они ощущают разное, мыслят по-разному, и в конечном счёте формируют различные, физически не связанные личности. Если, конечно, мы не приравниваем понятие личности всей возможной информации, какую только можно раздобыть о данном человеке: его физиологии, работе нейронной сети мозга, фактам биографии и тому подобному. Впрочем, нас бы не спасло и это, ведь информация, пережившая крионирование, и впрямь неполна: неизбежные клеточные повреждения при заморозке, пусть и минимизированные, статистические ошибки молекулярного восстановления, о которых уже говорил… К тому же, если углубляться в тонкую философию, приравнивание человека к информации было бы уходом от материалистического мировоззрения. Ведь информация — лишь физическая величина, идеальная субстанция, а человек, в нашем понимании, — всё-таки материальный объект, физический процесс… Но, в общем и целом, можно констатировать, что вы не тот Алексей Сергеев, тело которого некогда поступило на хранение в наш Криобанк. Впрочем, спешу уверить, что сей факт ничуть не меняет характер обязательств, которые наша организация имеет перед вами, Алексей Сергеевич.
Холод расползается по телу, разливается в груди. Вновь то знакомое чувство, будто кристаллизуюсь в ледяную глыбу. Медленно поднял глаза на Карилада, его механический аватар недвижим, только вспыхнул ровным жёлтым светом какой-то индикатор на блестящем стальном брюшке «паука».
— Спасибо, Карилад. Мне очень помогла твоя информация. Но… мне надо многое обдумать.

Крохотный огонёк светильника, искорка в сгущающейся тьме. Холод вокруг, будто напирающая громада, стискивает, сжимает со всех сторон. Погаснет пламя, а потом ледяные зубы раздавят, сомнут, разорвут грудную клетку и пронзят внутренности…
В окне насмешливые злые звёзды, — мёрзлые кристаллики в далёких небесах.
Пальцы стиснули распятие — шершавую деревяшку. Но от незамысловатой фигурки расходится тепло, будто от последнего светоча в замерзающей вселенной. И надежда… нет, уверенность шевельнулась в душе: Спасение рядом!
Именем Господа…
Глухо бухнуло за спиной, дощатая дверь содрогнулась.
— Именем Императора! — злобно взревело за порогом. — Открыва-ать!
Взгляд метнулся по комнате, но кругом лишь голые стены да хлипкая кушетка напротив окна. В пустой проём со свистом задувает сквозняк, с улицы тянет запахом нечистот.
Новый стук, громкий треск, дверь подпрыгнула на взвизгнувших петлях. Я метнулся испуганно, обернулся, спина ткнулась в холодный кирпич стены. Жалобный звон — задел ногой лампу, та откатилась. Огонёк потанцевал беспомощно, но хищная темнота тотчас сожрала его. Затравленно озираюсь, а из углов ползёт непроглядный мрак, в ушах будто бы чей-то злорадный смех.
Стиснул зубы до скрипа, зажмурился крепко. Так, не бояться, нет! Не убоюсь… долиною смертной тени… что там, как дальше? Вслед за случайным отрывком пришли на ум другие слова, губы задвигались: сначала бесшумно, потом зашелестел шёпот молитвы.
— Похоже, крысёныш не желает вылезать! — прорычало за дверью.
Невидимому солдату вторил дружный гогот — глотки три или четыре. Растерянность пополам со странной радостью: неужто все за мной? И только потом цепкие пальцы холода на плечах, когтистая лапа проникла внутрь, ухватила за сердце. Они надеялись найти не одного!
Нет, братьев им не выдам.
— Ломайте дверь! — гавкающий выкрик с той стороны.
Глубоко вдохнул, укрепил сердце… Ждать всего ничего. Спасение рядом!
Каскад щепок из разлетевшегося косяка, там надсадно хакнули, ещё удар. Дверь разродилась предсмертным скрипом, тяжко бухнула в пол. За ней топот тяжёлой обуви, бряцание блях на кожаном доспехе. Руки на эфесах коротких мечей, ножны едва угадываются в кромешной тьме, в них спрятана смерть. Холодные колкие взгляды.
— Он? — прорычал один из вошедших.
— Да он, он! Глянь, что в руках!
Я лишь крепче сжал деревяшку распятия, прижал к груди, словно пытаюсь втиснуть внутрь — глубже, в самое сердце! Там не отнимут… Первый же удар ноги выбил крест из рук, тот исчез во тьме.
Потом новые удары. Тьма ещё разрывалась снопами искр, что сыплются из глаз, а потом окрасилась алым от крови, залепившей лицо. Сквозь гул в голове ещё доносятся голоса, резкие, грубые: то ли собачий лай, то ли солдаты роняют свои нечестивые вопросы. Без толку! Я молчу. От меня не узнают ничего.
Тело утонуло в вакханалии боли, ощущения умерли. Но каким-то чудом всё-таки ощутил, как поднимают под руки, волокут. Ноги шуршат по полу, запинаются за каждый порог и ступеньку… Лестница! Сквозь кровавую пелену разглядел тёмные провалы комнат по сторонам. Оборванные люди отползают в глубину, гасят огни, и только глаза сверкают страхом из-под кип лохмотьев, в которых пытаются укрыться. Их можно понять. Можно и простить. Особенно того единственного, что сообщил о собраниях общины, открыл священную тайну. Не мне его судить…
Да поможет им Господь!
Холод дополз-таки до сокровенного огонька жизни, и тот испуганно поник перед его ледяным оскалом.

Сон похож на ледяную воду. Жидкость пропитала одежду, тянет вниз, а ты пускаешь пузыри, что копятся где-то по ледовой коркой сверху, и ломишься наружу. Удар, удар! Ещё удар!
Лёд разломился с треском, выпуская из морозного ада. Бог мой, да кто бы подумал, что вместо кипящих котлов промерзающие озёра!
Глубокое дыхание, сердце, переходящее в галоп. Снежно-белое лицо ледяным рельефом в зеркалах. Хватит! Это всё уже было.
Ну и что на этот раз? Опять какие-то античные глюки, только вместо хрестоматийного патриция на оргии оборванец-христианин, жертва облавы. Шарман! К тому же, абсолютно недостоверно. Вот эта деревяшка, что путалась в руках — распятие. Откуда?! По остальным признакам явно доконстантинова эпоха, ну откуда там крест? Абсурд!
Ну, абсурд абсурдом, но знать бы об этом во сне, злорадно заметил внутренний голос. Ну и как это понимать?! То я праведник, то я такие отбросы, что самому противно. Если как-то привязывать к рвущимся из-под спуда воспоминаниям, то… то, выходит, могу быть кем угодно! Хоть ангелом в белых одеждах, хоть гнуснейшей из тварей. Ну и как мне вспоминать себя? И… стоит ли?
Нет, довольно! Решение созрело мигом, будто вылупилось из долго зревшего плода. Конец. Я должен задать прямой вопрос. Если даже этот плазменный умник не ответ… И тотчас ощутил терзающий страх. А что если и впрямь не ответит?
Вскочил с кровати, оделся судорожно. Дверь распахнулась передо мной, едва почуяв, но — медленно, медленно! Вспышка боли в плече, задел им за ленивую створку. А теперь бегом, бегом!..

Коридор тянется, кажется, бесконечно.
Диодные лампы в альковах приглушённо льют белый льдистый свет, стены испещряют танцующие тени: изгибаются прихотливо, ломаются под острыми углами. Их кристаллизованный хаос замерзает далеко за спиной, сливается в глубокий непроницаемый мрак.
Я держался подальше от стен, от них веет холодом, будто выстроены из ледяных глыб. На мгновение ощутил себя потерянным в переплетении тоннелей, выплавленных в недрах колоссального айсберга, или в галереях сюрреалистического дворца ледяных великанов. Сердце забилось чаще, разгоняет едва тёплую кровь, — последний огонёк жизни в морозных глубинах. Но по коже уже пробежала волна холода, ищет путь в глубь тела, в надежде вцепиться в мышцы, кости, вытравить ненавистную жизнь из слабой органики.
Тряхнул головой, и чары страха отступили — неохотно, сопротивляясь, жёсткий холодный воздух напитан ими до вязкости.
Всё ближе дверной проём Зала Управления в конце коридора, оттуда струится знакомое серебристое сияние. Я ускорил шаг, и когда свет наконец коснулся моей кожи, сразу умерла в теле дрожь. Сведённые нервным спазмом сосуды расширились, и в руки полилось животворное тепло, словно где-то внутри меня заработал компактный обогреватель. С удивлением заметил, что вместе со светом от Карилада исходит спокойствие и уверенности. Или это я едва ли не молиться на него готов в ожидании просветления и отпущения грехов?
Я скрипнул зубами, руки сжались в кулаки. Злость хлестнула плетью: что же это во мне, просто желание, чтобы кто-то решил все проблемы? Но что же делать, если сам действительно бессилен? Уже шагнул за край и лечу камнем навстречу острым камням, одна надежда: кто-то успеет подхватить…
И в первом взгляде, что бросил на застывшую в воздухе огненную сферу, пылала ярость пополам с растерянностью. Шевельнул губами, но так и застыл с раскрытым ртом. Язык примёрз к нёбу, и вновь не вымолвить ни слова: вот вечно так в беседах с плазмоидом!
В чём дело?!
— Здравствуйте, Алексей Сергеевич, — разнеслось благожелательно по залу.
Я с усилием прикрыл варежку, так, что зубы щёлкнули. Глубокий вдох, ощутил, как в мозг поступает свежая порция кислорода, оживают нейроны, бодрее побежали искорки сигналов по синапсам с аксонами.
— Приветствую, Карилад, — сказал я и глупо помахал ладонью, изображая беспечность. — Да, я опять поздно, посреди ночи. Но у меня к тебе дело. Видишь ли, у меня был сон…
— О чём же?
— Хм, да неважно, вообще-то, но…
— Вас что-то беспокоит, — встревожено заметил Карилад. — Если это как-то связано с вашими снами, быть может, лучше, если расскажете их мне?
Я отмахнулся, готов уже язык себе вырвать: и чего ляпнул про этот сон? Не к цыганке же припёрся грёзы толковать, и даже не к психоаналитику. Давай уже к делу.
— Не знаю, Карилад, возможно, со снами какая-то связь имеется. Но суть явно не в них. Проблема в… Хех, думаю, расскажи кому-нибудь постороннему, только пальцем у виска покрутит. Всё это поразительно похоже на какую-то отвлечённую философию, но, чёрт побери, это первый философский вопрос, от которого зависит моя жизнь!
— Всё так серьёзно? — посочувствовал Карилад, и… мне только почудилась в голосе ирония?
Мои брови столкнулись на переносице, я бросил взгляд исподлобья. Кивнул.
— Да, серьёзно. Послушай, Карилад. Буквально вчера ты подтвердил мой вывод о том, что я не тот человек, которого вы спасали от безвременной кончины, бережно погружали в криокапсулу и так далее.
— Да, Алексей Сергеевич, строго говоря, не тот.
— Где-то в моей голове, быть может, гнездится его память, каждый миг его жизни в переплетениях моих нейронных связей… Но мне это недоступно! Я есть я, а кем был он, тот, на основе кого меня воссоздали, я понятия не имею. Наверно, во мне есть что-то, и даже очень многое, от него. Но… Карилад, но вдруг этот самый Алексей Сергеев был редкостной скотиной? Сволочью? Преступником?! Я ничего этого не знаю… Но ведь и не хочу знать! С какой стати мне держать ответ и терзаться чужой виной? ЕГО виной!!
— То есть вы полагаете, что мы крионировали и выписали путёвку в будущее преступнику? — елейно поинтересовался Карилад.
Я обвёл глазами зал, взгляд скользнул по нагромождению пультов и дисплеев. Интересно, кому нужно всё это богатство техники? Ведь Карилад контролирует Центр напрямую, персонала тут нет. Кто щёлкает по клавишам и пялится в экраны?
Накатило забытое чувство ирреальности, будто вновь блуждаю среди дюаров Криобанка. Тут есть какая-то общая тайна. Кому всё это нужно: десятки скопированных тел, громадные вымороженные помещения, когда необходимы лишь компактные охлаждающие установки… Бесхозные пульты управления… Будто декорации для дурацкого спектакля! Надо тоже поинтересоваться у Карилада.
По световым индикаторам приборных панелей промчалась серия вспышек, и показалось почему-то, что это Карилад так усмехается над незадачливым посетителем.
— Нет, вовсе не обязательно, — ответил я наконец. — Ну, мало ли… Ведь может оказаться и так.
— А может и с точностью до наоборот! — воскликнул Карилад. — Может быть, та личность, что таится в вас — чистейший святой, добрейшей души человек. И тогда уж он-то как никто другой заслуживает новой жизни!
— Да, конечно… Карилад, но ведь речь обо мне! О моей индивидуальности, моей личности. Тот человек — не я, и отличия могут оказаться куда большими, чем можно предположить. Вы уверены, что мне стоит пробуждать в себе эту память? Не будет ли она мне лишним грузом? Не погубит ли?
— И чего вы хотите, Алексей? Остаться самим собой?
— Да, — решительно ответил я. — Тем, кто я есть.
Молча уставился в центр кипящей пламенем сферы. На плазмоиде взбух купол небольшой вспышки, опал, и синяя лучащаяся поверхность вновь девственно чиста. Внутри пробуждается холодок сомнения, ледяные челюсти вгрызаются в сердце. Я развёл руками.
— Да и есть ли вообще способ пробудить эту память? А, Карилад? Я здесь уже сколько дней, надо мной работают ваши микроботы, потом все эти ментальные упражнения, пробуждение ассоциативных связей… Но всё по-прежнему. Улучшения нет. Есть ли способ, Карилад?
Плазмоид помедлил с ответом.
— Способ есть, — таинственно произнёс он. — Но понравится ли он вам? А самое главное, он едва ли совместим с вашим желанием остаться прежним. Он изменит вас больше, чем можете даже опасаться.
С минуту мы молчали, и, казалось, в полутёмных углах комнаты собираются все невысказанные страхи. Их алчные горящие взоры отыскивают меня и вонзаются, подобно клинкам. Наконец, Карилад молвил:
— Что ж, Алексей, если вы хотите, гм, остаться собой, то, видимо, вы уже должны быть готовы к адаптации в новых условиях. Хотите взглянуть на мир, в котором предстоит жить? Готов устроить вам небольшую экскурсию за пределы Центра. Только предупреждаю, впечатления могут быть весьма неоднозначными.
Я почему-то растерялся. Дыхание перехватило, сердце забилось чаще, затрепыхалось. Но порывисто кивнул и выдавил как мог уверенно:
— Д-да. Согласен, конечно.
В дальнем углу зала скрипнуло, в полумраке уловил металлический блеск, по полу прокатился перестук стальных ножек. Из укромной щели вынырнул паук-аватар.
— Что ж, следуйте за мной, — раздалось из недр механизма.

Паук провёл полутёмными коридорами к дверям лифта. Металлические створки нырнули в стороны, и я с удивлением воззрился в собственные глаза: крохотный параллелепипед кабинки щеголяет гладкостью зеркальных стен. Отражённые образы столь чисты и чётки, что выбрось руку — ухватишь себя на той стороне. С потолка, подобно струям душевой воды, стекает холодный синеватый свет.
Я поёжился на пороге и мелким шажком вступил в это зеркальное безумие. Паук, будто на присосках, вскарабкался на стену, хромированные лапы проскользнули со скрипом, но зеркало по-прежнему гладко — хвастается алмазной твёрдостью.
Створки с упругим чмоком сомкнулись, а я с холодящей нервозностью наблюдал двух сцепившихся в воздухе членистоногих. Напротив мой двойник тоже уставился округлившимися глазами на левитирующих стальных пауков.
После десятка секунд тишины и покоя я догадался, что уже едем. Поднял глаза, и лучащийся потолок померк, свет утих и будто отдалился — пекутся о моей сетчатке. Впрочем, на этом интересности кончились.
— Долго ехать?
— Чуть-чуть осталось, — отозвался Карилад. — Вы, похоже, всё-таки нервничаете? Мне можно трактовать это как сомнения в принятом решении?
Я вздохнул.
— Да, можно. Вообще, я бы с радостью скинул это самое решение куда подальше. Как за меня определят, так пусть и будет. Но вы ведь предоставляете мне свободу выбора, правильно понимаю?
— Совершенно верно. Но могу дать совет. Попробуйте представить, что вы спите. Судя по вашему виду, вам это сейчас не так уж трудно. В грёзах проще абстрагироваться от страхов и сомнений, найти выход. Иногда помогает.
Я глянул искоса, в душе заворочалось какое-то совсем уж дикое подозрение.
— Да, ситуация располагает, ты прав, Карилад. Действительность, гм, несколько фантасмагорична. Но с чего бы тебе подавать советы так, будто ты и сам всё это испытал?
Хромированные членики едва дрогнули, будто Карилад пожал плечами.
— Вы стали подозрительны, Алексей. Впрочем, может, оно и к лучшему. В конце концов, даже у параноика не все подозрения ложны. А предупреждён — значит, вооружён…
Квакнула невидимая сигнализация. Ожидал толчка, но лифт, похоже, решил поспорить с законами физики: остановился неощутимо, как и поднимался. Ехали долго, я приготовился ощутить на лице свежесть высотного воздуха, явно же вознесло под облака, на вершину колоссально башни… Но между раскрывшихся створок в лицо ударило сухое тепло. Горячий ветер присвистнул в проёме и бросил к ногам горсть бурой пыли. Крупицы припудрили одежду, я задумчиво стряхнул. Поднял взгляд.
От порога убегает полустёртая песчаная тропа, петляет меж камней, и метрах в пятнадцати красноватый грунт проглатывает едва утоптанную ленточку дороги. Взгляд по инерции метнулся дальше, и… но что это там, на горизонте?
По нервам хлестнуло сотней вольт, ощутил, как мышцы сводит судорогой, ноги деревенеют, и уже на таких, деревянных, зашагал, как неуклюжий робот из древнего кинофильма. Дыханье замерло, затаилось в груди, потом вдруг вырвался громкий вздох, со всхлипом.
Я застыл, перед глазами колышется марево, по лбу побежали наперегонки капельки пота, у финишной ленты бровей притормозили, но какой-то чемпион капнул-таки в глаз. Рука дёрнулась смахнуть, но телом, похоже, не владею. На спине тоже выступила влага, в лицо дышит сухой жар, прокалённый пустынный воздух, но потею, может, не от жары — виноват парализующий ужас.
В груди тем не менее расползается холод. Такой потерянный, неуклюжий, ощутил себя громадным айсбергом посреди Долины Смерти…
Ночная темень охватила мир с трёх сторон, как чёрная ладонь, прибирающая безделушку, да ещё взбирается вверх, пожирая пространство. В провале небес подмигивают крупинки звёзд, но бледные, как предсмертный лик. Зато горизонт впереди объят багровым огнём. Страшные сполохи танцуют на пыльных клубах, те поднимаются плечистыми исполинами, у их ног и в складках одежд посверкивает, мечутся объёмные тени. Земля на границе с небесами источает рыжее сияние, тает, струится, жидкая уже, сплавляется с текучим небосводом.
Воздух гудит, как от роя невидимых шмелей, басовитый гул сочится из-под земли. Вибрация медленно взбирается по ногам, охватывает внутренности, и вот ты уже сам гудишь жутким камертоном.
Песок прошуршал позади быстрой поступью паучьих ножек, но я заворожён, глаза пожирают циклопическое действо на краю мира.
Вот что-то метнулось за дымным пологом. Круговерть тёмных и светлых полос. Наполз пылевой султан, скрылось. Вот опять!
Я превратился в бесплотный дух — обнажённые нервы и воплощённое зрение. Смертный из своего бренного тела просто не может наблюдать такое! Из дымных туч выкатывается колесо. Обод измерять разве что в земных меридианах, верхней частью затмевает звёзды. Снизу колесо наполовину погружается в землю, врастает туда мощью обода и спиц, но — катится! Внешнее кольцо вращается неторопливо, его сероватый металлический блеск мешается с хаосом алых бликов. Передний край подминает землю, проламывает, похоже, литосферную плиту. Из пропаханной борозды брызжет раскалённая магматическая кровь, по бокам вздымаются километровые горные хребты.
С небес метнулась тёмная громада, бесформенная масса, на таком расстоянии не различить. Удар пришёлся перед колесом, я ждал фонтанов камня и огня, но земля лишь вмялась послушно, как мягкий металл, будто там, в огненном аду, боги-кузнецы правят из неё мечи и топоры для Последней Битвы.
В тот же миг долетел звук. Я видел, как летела волна сжатия, сминая воздух, вспахивая землю, на глазах дальние холмы обратились в пыль. Но метрах в ста единый фронт вдруг раскололся, стена сжатого воздуха разошлась театральным занавесом и пошла огибать меня по широкой дуге. И лишь сухой рокот грома раскатился в вышине.
Губы задрожали, я жалко заплямкал, попытки с десятой удалось наконец правильно шевельнуть языком:
— Ч-что это? — вылетело беспомощное. — Что это, Карилад?!
Я дёрнулся, судорожно обернулся. Металлический паук прячется в полумраке между камней, отражённые огни пляшут на панцире тысячью чертят. Позади него сиротливо торчит из грунта лифтовая шахта, дверцы распахнуты, пол заметает пылью, кабинку наполняют багровые отсветы — в зеркальных стенах поселился кусочек бушующего горизонта.
Я поискал взглядом здание Реабилитационного центра, но только убегает во мрак гладкая, как шахматная доска, равнина. Чуть поодаль выделяется высокий куполообразный холм. В хаосе мыслей шевельнулась смутная догадка, но Карилад опередил:
— Тот холм — купол нашего внутреннего дворика. Да-да, весь Центр находится под землёй, а то небо, что видели над нашим садом — симуляция, трёхмерная проекция. Догадаться вы, конечно, не могли.
Я перевёл остекленевший взгляд на аватар Карилада.
— Что происходит? Где мы находимся, Карилад?
Вопрос прозвучал спокойно и чётко, я боялся, что прорвётся нервная дрожь, но, видимо, просто устал бояться. Но только по голосу понял, что за опустошение царит внутри: и Карилад не сумел бы вложить меньше эмоций, даром что искусственный интеллект. Слова вылетели сухие и безжизненные, будто вот сейчас сдохнут, прямо в воздухе, не достигнув адресата.
— Снаружи, в том мире, где вам предстоит жить, Алексей. То, что мы видим… не так-то легко объяснить, что происходит. Это часть одного масштабного астроинженерного проекта. На данный момент в разгаре планетарный демонтаж Земли. Он происходит в несколько этапов. Вот эти машины, что вы видели только что… потрясающие масштабы, верно?.. так вот, они не просто взламывают земную кору, всё распланировано с прицелом на извлечение максимума внутренней энергии земных недр. Потом полученные ресурсы будут использованы непосредственно в процессе строительства. Не так уж много энергии, но и она пригодится.
— Не так уж много?! Боже мой, Карилад, да что вы строите?
— Извините, этой информацией я с вами поделиться не могу.
Я вновь обернулся к пышущей огнём «строительной площадке». Колесо накручивает круг за кругом, чудовищным жерновом растирает в пыль граниты, базальты, что там у него на пути. Земля сминается на глазах, ощеривается клыками горных пиков. Поверхность бьётся в агонии, будто трепыхается в недрах литосферы больное сердце планеты, и последние сокращения прорываются наверх сейсмической дрожью. Но здесь тихо, как в могиле, все звуки и грохот раздираемой тверди умирают где-то на подходе. Я вспомнил, как раздалась ударная волна и обошла нас стороной. Какое-то защитное поле окружает Центр?..
Но как? Как?! Какие титаны раздирают на клочья планету? Что я вообще здесь делаю?!
— Но почему?! — воскликнул я. — Почему вы разморозили меня только сейчас? Что вы от меня хотите? Как я вообще смогу жить в таком мире?!
Я всплеснул руками, крутнулся на месте в бессильной ярости. В ладонях стрельнула резкая боль, оказалось, стиснул кулаки, словно впиваюсь пальцами в воздух в попытке разорвать тот в клочья.
Скрипнули зубы, но между ними всё-таки прорвалось глухое рычание.
— Карилад! — выкрикнул я. — Какого чёрта вы тянули? Ни за что не поверю, что вы уже научились разбирать планеты на энергию и строительные материалы, но так и не могли вернуть к жизни какого-то криопациента! И куда вы теперь предлагаете деваться мне в таком мире? Куда вообще подевались все люди, раз Земля списана в утиль?!
— Успокойтесь, Алексей. Понимаю, трудно. Но ваша горячность только помешает сейчас принятию решений.
— Решений?! — выплюнул я, захлёбываясь гневом. — Каких решений?!
Я взмахнул рукой, обводя пламенеющий горизонт:
— Ты хочешь сказать, Карилад, от меня посреди этого Армагеддона ещё хоть что-то зависит?
— Конечно, — с ледяным спокойствием ответил Карилад. — А теперь позвольте мне обстоятельно и по порядку ответить на ваши вопросы. Во-первых, да, мы не могли позволить себе вернуть вас к жизни раньше. Вы правы, технология уже существовала. Но всё дело в вероятности успешного проведения процедуры. Я вам уже говорил, мы не вправе рисковать жизнями пациентов. Пришлось дожидаться этапа, когда технологии позволят достичь вероятности успеха порядка 99,(9)%, минимизировать потери информации, провести с необходимой точность посткрионические восстановительные процедуры… Это может показаться излишеством, но с ростом возможностей неимоверно возрастает ценность человеческой жизни, а значит, и цена ошибки. Так что вы должны понять, для нас такое решение естественно и единственно возможно.
Во-вторых, вам не стоит переживать так за своё будущее. Вне зависимости от вашего решения, мы сумеем найти для вас спокойную гавань, где сможете продолжить жизнь и пользоваться всеми доступными благами. Это нетрудно. Также вы можете выбрать, скажем, уход в виртуальную реальность. Многие ваши предшественники выбирали также повторное крионирование. В конце концов, их право попробовать ещё разок, через пару сотен лет. Быть может, тогда они сделают иной выбор…
— Многие? Предшественники?! — перебил я. — То есть я не первый, кто отказывается от ваших восстановительных процедур?
— О да. Более того, вы не первый Алексей Сергеев, который отказывается…
Я застыл, показалось, что сердце сейчас остановится и вмёрзнет в грудину… но, видимо, слишком много потрясений на единицу времени. Мышца чуть помедлила и лениво продолжила биться.
— Значит, я даже не первая из копий, возвращённая к жизни?
— Да. И это одна из причин задержки с вашим возрождением. Мы неоднократно пытались вернуть вас к жизни, излечить амнезию, но, и это общая проблема для всех ваших копий, они отказывались. Уговорить не удалось ещё ни одного.
Мои брови столкнулись на переносице, кулаки вновь сжались, крепко, будто каменные. Я приблизился к Кариладу, тень упала на его серебристый панцирь и погасила яркие блики.
— Сколько?.. — прохрипел я. — Сколько их было?
— Всего четверо. Включая вас, — невозмутимо ответил ИскИн. — Вы позволите мне продолжить? Кажется, ещё один волновавший вас вопрос остался без ответа.
Я сглотнул комок в горле и выдавил:
— Продолжай.
— Так вот, вас волновал вопрос, где же люди. То общество, в котором вам предстоит существовать. Куда-то же они делись, раз было решено даже Землю разобрать на запчасти. Отвечаю. Некоторые общины продолжают существовать здесь, в безопасных уголках планеты. Некоторые удалились во внешние поселения, у нас мощные поселения на Марсе, он превосходно терраформирован, есть и другие небесные тела по всей Солнечной системе, кажется, даже в поясе астероидов успели обосноваться… Но в основном все мы здесь, на Земле или в ближайших окрестностях, руководим наиболее важными проектами. Правда, несколько наиболее энергоёмких строек вынесены за пределы Системы, где-то в облаке Орта, в основном, установки по фундаментальной физике… Но большая часть человечества, повторяю, здесь, заняты важнейшими проектами. В частности, одного из таких занятых вы видите перед собой.
Мир залило тишиной, плотной и тяжёлой, мне казалось, что бултыхаюсь в ней, как комар в застывающей смоле. Пару раз открыл и захлопнул рот, нахмурился. Потом глаза округлились, а брови поползли на лоб. Мелькнула странная мысль, что вот, вроде бы, всё и становится на места: ясно, почему плазмоид отказался называть себя «искусственным интеллектом», да и почему советы давал с таким знанием дела — тоже понятно, в конце концов и впрямь, возможно, побывал на моём месте… Но с языка слетело всё-таки глупое:
— То есть?
Восемь стальных ножек переступили по очереди, округлое брюшко Карилада качнулось, со спины разлетелись синие блики звёздного неба. Я скользнул взглядом по чёрной пустоте над головой, чёрт, где же Луна, её-то что, уже разобрали на риголит и тераэрги? Вновь отыскал глазами Карилада, паук подобрался ещё ближе, на металлической башке перемигнулись восемь индикаторов, как разноцветные глаза. И вся восьмёрка пронизывающе уставилась на меня.
— Мы изменили форму существования, — обтекаемо, но очень серьёзно заявил Карилад. — Энергополевой компьютер — чушь собачья, конечно, и вообще внутренне противоречивый термин, ведь, в итоге, поле и есть лишь одна из форм существования энергии, равно как и материя… но точнее эту новую форму всё равно не описать. Да, это и впрямь переплетение физических полей с использованием неизвестных вам механизмов преобразования энергии… Впрочем, здесь я опять не вполне точен. На самом деле, механизмы эти отлично вам известны, тому, кем вы были до, гм, вашей прискорбной кончины. Вы имеете непосредственное отношение к созданию наших новых, вечных и нерушимых, тел. И это одна из важнейших причин, почему немалая часть моего распределённого сознания сейчас здесь, с вами, присматривает за Реабилитационным центром. Ведь вы — единственное возможное продолжение того человека, той личности, которой мы стольким обязаны!
Я качнулся, накренился Пизанской башней, в ногах поселилась дрожь, те размягчились, будто ватные. Ещё миг, и внизу раскрылась пустота, в которую осел, осыпался кучей песка. Колени бухнулись в землю, качнулся назад, спина ударилась в твёрдое, из-под меня взвихрилось облачко пыли, оседая в волосах.
Из груди вырвался слабый стон, перед глазами поплыло. Я вдруг понял, что сошёл с ума, сознание уже распалось на куски и любую внешнюю информацию перерабатывает в несусветный бред: разморозка, разумный энергополевой компьютер, вымороженное помещение с десятками криобаков… Ведь очевидная чушь! Вот и сейчас, все эти разговоры со стальными пауками.
Тело уже исчезло, ни сигнала от рук или ног, тоже, видимо, распадаются, вслед за моим бедным разумом. Повернул слабым движением голову — всё, что мне ещё осталось, и в поле зрения возник плавящийся горизонт. Громадное колесо, что рассекает и его на части, внезапно замерло. Я решил, что так и застынет навеки, но в ступице зародилось серебряное сияние. Лучистый шар ширится, как замедленный взрыв, в серебристой сфере кипит звёдный жар. По спицам Колеса заструились цепочки огней, обод вспыхнул по всему периметру. Я ещё успел заметить, как конструкция оплывает, стекает с высот лучащейся голубым жидкостью. Распадается, как я, на тающие обломки, словно никогда и не было. Ну вот и лишнее доказательство, не может же быть такого в реальности…
А потом челюсти мрака сомкнулись на мне, и морозное копьё, нерастопимый лёд пронзил в самое сердце.

Огни как танцоры-акробаты, выплясывают на факельных шестах. Факелы на стенах, факелы в руках — площадка перед домом залита оранжевым сиянием. Из портика показались люди, несколько покачивающихся силуэтов. За ними тяжко ступает громада хозяина дома, кажется, сейчас свалится на бок и покатится колобком по улице.
Люди раскачиваются, как осины на ветру, горланят похабные песни. По воздуху летит дурацкая надоедливая музыка, я огляделся, но музыканты то ли прячутся за углом, то ли уже галлюцинации.
В поле зрения возникла луноподобная рожа, хозяин расплылся в идиотической улыбке, так что даже уши потеснились, уступая место уголкам рта. Жирные белёсые черви рук уместились на необъятном пузе, патриций удобно уложил на груди все десять подбородков.
— Луций! — изрёк он елейно, но с упрёком. — Лик твой мрачен, будто небо во гневе Юпитера! Что случилось? Тебе не понравилась наша милая вечеринка? Или просто хочешь оскорбить хозяина?
Глыбу его тела сотряс неудержимый хохот, широченная ладонь бухнула мне в спину так, что вздрогнул. Я принялся отнекиваться, извиняться, даже вроде противный смешок слетел с предательского языка. Но внутри всё то же отвращение, копится, подбирается к желудку — тошнит. Будто весь грязный уродливый мир забрался в мои внутренности, и теперь срочно надо выблевать его до последней капли! Ах, если б такое решило проблему. Но как быть с самим собой? Себя-то не извергнуть прочь!
Весёлая процессия двинулась по улицам. Солдаты эскорта раздвигают по обочинам случайных прохожих, в окнах мечутся испуганные язычки светильников. С шумом, топотом, плясками и песней! Пьяный гогот и неприличные жесты.
Я пристроился где-то с краю, но чьи-то цепкие руки постоянно тянут в сердцевину шествия, в уши извергается поток пьяной брани, потом смех, словно похабщина превратилась в лучший юмор. Да куда же деться отсюда, о боги!
Из темноты показались полдесятка фигур. Я прищурился, приложил к лицу ладонь, отгораживаясь от факельного света. Четверо солдат: простые кожаные доспехи, металлические нашивки тускло блещут на свету. Двое тащат по руки какого-то оборванца, тот обвис бессильно, ноги волочатся в пыли.
Незримая сила толкнула в спину, ноги сами понесли навстречу странной процессии. Подбежал, солдаты встрепенулись, брови сползлись к серединам узких лбов, челюсти угрожающе выдвинулись вперёд. Один выставил руку, чтобы отстранить, не пустить… да так и замер. Воины встали соляными столпами, неподвижные взгляды скрестились на мне, колючие, как острия пик.
Я оглянулся. Праздничное шествие тоже застыло: вскинутые руки, разинутые рты, опасно накренившиеся силуэты. Даже пламя факелов остановило неугасимый танец, блики замерли на земле причудливым узором.
Я обернулся к арестованному оборванцу. У того всё лицо — засохшая кровяная маска, красная корочка повисла в волосах, в бороде. Кажется, он не застыл, но вообще умер.
Но тут веки дрогнули, поднялись. В лицо мне взглянула спокойная голубизна глаз.
— Взгляни в себя, — слетел с губ умирающий шёпот.
Я подался вперёд, наклонился, ловя слова.
— Что? Что ты сказал? — переспросил я.
— Ты бы хотел избавиться от мира и от себя, — продолжил оборванец, не замечая вопросов. — Готов ненавидеть всё вокруг и в себе, ибо оно низко, противно всему высокому, противно идеалу. Богу.
Меня сотрясла дрожь. Так это какой сектант-христианин! Хотел было отстраниться, но тело не послушалось, и я продолжил слушать, не в силах оторваться от слов незнакомца.
— Но подумай, — говорил он, — если есть в тебе что-то, что противится миру, противится грязи и мраку, то ведь это его заслуга — того, кем ты был. Всё, что есть в тебе, хорошее и плохое, низость и высота — его заслуга, того, кем ты был. И если теперь, в конце концов, ты оказался здесь, и готов отринуть низость, бороться за высоту, — значит, в итоге он был прав, и он победил самого себя. А это самая важная битва. И не кары твоей достоин он, не казни, но хвалы и перерождения вместе с тобой — тот, кем ты был.
На миг лицо говорящего приблизилось, будто опали вся запёкшаяся кровь, и он предстал чистым и одухотворённым, словно бы даже источает свет.
— Взгляни в себя. Прими себя. Измени себя, — произнёс он громко и твёрдо.
В тот же миг глаза его закрылись, голова упала на грудь. Шевельнулись блики пламени на земле и стенах. В грудь толкнула рука солдата, раздался грубый окрик. Мир пришёл в движение, и…

— Заключительная фаза сна завершена, все функции организма в норме, — прозвучал знакомый голос, звонкий, словно весенняя капель.
Тает лёд, и спокойное тепло разливается по телу, достигает кончиков пальцев. В каждой жилке бьётся жизнь, как же прекрасно!..
Сверху пролился серебряный свет, и лица коснулась прохлада, словно прилетел ласковый вечерний ветерок.
— Алексей Сергеевич… — озабоченно произнёс Карилад.
— Голос… — прошептал я, оставаясь на ложе, потом громче: — Карилад, что это за голос? Женский, звонкий… Такой знакомый!
— Ну, это просто система автоматического контроля жизненных функций. Просто голосовой интерфейс. Вы, должно быть, слышали его при, гм, разморозке.
Я поморщился и отмахнулся.
— Не пудри мозги, Карилад. Это-то само собой. Но я ведь и раньше спрашивал. Раз уж настало время честности, то, может, раскроешь и эту тайну? Я совершенно точно слышал этот голос раньше, и много раз.
— Ну, возможно, речь идёт о ваших прошлых… ммм, пробуждениях.
— Пробуждениях? — поинтересовался язвительно, хотя уже понял, о чём он.
— Разморозках, — сдался Карилад. — Ваших прошлых разморозках. Видите ли, мы несколько скорректировали вашу память, исходя из опыта предыдущих копий, тех, что отказались от излечения амнезии. Эти коррекции никак не затрагивают основания вашей личности, но, по нашим расчётам, помогут безболезненному восстановлению, — Карилад помолчал и добавил: — Должны бы помочь, по крайней мере.
— Помогут-помогут, — успокоил я с улыбкой.
Я приподнялся на локте, огляделся. Медленно и осторожно сел, но в теле всё та же сила и жажда жизни, задвигался увереннее. Сел, и лежанка подо мной тотчас морфировалась в «умное» кресло. Попыталась обхватить и поддержать, но я передёрнул плечами, отталкивая помощь.
Мы вновь в Зале управления, плазмоид висит на прежнем месте. Только, кажется, расширился, набух, по поверхности гуляют тревожные волны, тут и там взрываются вспышки факелов, тянутся метров на пять, но синяя сфера с видимым усилием втягивает обратно.
Индикаторы на пультах вдоль стен умерли, погасли, будто в них и нет больше нужды.
— Ну что ж, раз уж вы всё равно настолько скорректировали мою личность, что о какой бы то ни было преемственности с оригиналом говорить вообще глупо… — протянул я задумчиво.
Карилад молчит, но, кажется, в этом молчании беспокойство. Я продолжил:
— Так вот, Карилад, давай взглянем на ситуацию с другой стороны. Конечно же, тебе, сверхразумный друг, мои философствования покажутся то ли потоком банальностей, то ли вообще чем похуже… Но, кажется, я всё-таки должен сказать. Хотя бы для себя сформулировать, что нащупал. А то уж больно смутно всё, неверно. Но прежде, чем изреку свои истины, можно ещё один вопрос?
— Да-да, конечно, — быстро ответил Карилад, и впервые в спокойном голосе тоже прорвалась дрожь.
Я едва заметно улыбнулся, но тотчас посерьёзнел.
— Скажи, Карилад, а сны, что я видел, — ваша реабилитационная программа имеет к ним какое-то отношение?
— Вряд ли, — долетел ответ. — Боты молекулярной сборки, конечно, постоянно изменяют и стимулируют различные участки нейронных цепочек, это обычная методика лечения амнезии. Но она даёт, как вы заметили, ограниченные результаты, ведь вы до сих пор ничего не вспомнили, зато может порождать многообразные возбуждения в коре головного мозга. Это может порождать некоторые специфические мысли, образы, но преломляет их каждый пациент по-разному. У некоторых ваших предшественников тоже были сны, некоторые даже делились ими со мной… Но в каждом случае разные. Так что ваши ночные видения — на вашей совести, — с усмешкой закончил Карилад.
Последний элемент мозаики с долгожданным щелчком встал на место, последние барьеры смело решительным ударом, и мысль побежала с лёгкостью и напором. В груди разливается радость и ощущение подъёма.
— Отлично!
— Теперь ваша очередь, — напомнил Карилад.
— Да-да, конечно, — откликнулся с энтузиазмом. — Так вот, я тут подумал. В конце концов, всё, что я есть, всё, что ощущаю и как ощущаю — заслуга того моего предшественника, которого когда-то положили в криокамеру. Возможно, всё это несколько экстравагантно, но… Не только я сам единственно возможное продолжение этого человека, но само моё присутствие здесь, моё существование — его прямая и неоценимая заслуга. Тем более, вы говорите, сам этот мир, ваша жизнь — всем этим вы каким-то странным образом обязаны ему. Что ж, охотно верю. Полагаю, что такой человек заслужил возможность хоть каким-то образом соприкоснуться с результатами своих свершений. Прошёл отбор в светлое будущее. В какой-то мере это ведь и моя заслуга.
Я широко улыбнулся.
— То есть… то есть вы согласны закончить реабилитацию? — неверяще спросил Карилад.
Я кивнул.
— Ага. Давай, показывай, что ты за способ возвращения памяти для меня уготовил. Хотя я, похоже, уже догадываюсь, в чём он заключается. Хочу увидеть ваш мир таким, какой есть. Понять, зачем вы, чёрт побери, разбираете мою Землю! Хе-хе-хе…
— Да, теперь вижу, Алексей Сергеевич, какие вы делаете успехи. Вы почти вернулись, почти… Уже узнаю вас прежнего.
Я снова кивнул и дал отмашку: начинай.
Плазмоид выстрелил полудесятком пламенных щупалец, те протянулись через зал, изогнулись прихотливо, синие изгибы свиваются в причудливые узоры. Застыли в воздухе на миг, — и рванулись ко мне, обжигая кожу звёздным огнём.
По телу пробежала горячая, почти испепеляющая волна…
Я вздрогнул, дыхание перехватило. Рассудок сжался в крохотный жалкий комочек, всколыхнулось тёмное море неосознанных инстинктов: разум нырнул в мрачную глубину, подальше, только не видеть этот ужас!
Волна испепеляющего жара пронеслась по телу, тяжеленный молот бухнул в рёбра изнутри. Из пылающей гортани вырвался крик, стрелой взмывая к небесам. Внутри растёт, ширится огненный цветок, адский бутон набухает, готов распахнуться, разорвать меня на части.
Пламя пронзило каждую клеточку тела, нервы вспыхнули, словно каждый нейрон превратился в маленькую звезду, — во мне огонь тысячи солнц!
Сердце рвётся из грудной клетки на волю.
Пламя рванулось во все стороны, словно я в эпицентре термоядерного взрыва. Огонь прорезал тело, то опало, как шелуха, кокон бабочки, лишняя оболочка. На миг жар затопил всё вокруг, я потерялся в бескрайнем пламенеющем море. Но вот в центре взрыва вспыхнул огонь сознания, я вдруг ощутил исполинскую силу, власть над каждым языком этого безграничного пламени.
Силой воли я обуздал рвущуюся мощь, потоки энергии вернулись ко мне, и в следующий миг раскрылись громадными, лучащимися синевой крыльями бабочки. Я с улыбкой любовался своим творением. Красота! Да, такое тело подойдёт… на первое время. Ведь уже ощущаю, что могу больше, много больше!
Тогда же я вспомнил. Нет, не всё, конечно, только лишь отдельные моменты, обрывки воспоминаний того, кем я был. Да, кажется, действительно, учёный, и вот эта плазменная форма существования — моё изобретение. Проследил линию воспоминаний до конца, и — какая досада! — какая-то глупая смерть, непонятно, что там было, но на самом взлёте, в момент триумфа! А, вот и объяснение этой дурацкой амнезии — травма мозга, необратимая потеря части информации. Да, с таким не справились бы и наноботы, слишком тонкая работа… Слишком сложная!
А, вот и Карилад… Да, и впрямь, он знал меня раньше, всё время был рядом. Хм, ну что ж, с этим ещё разберёмся. Познакомимся заново.
И, я клянусь, сделаю всё, чтобы полностью вернуть к жизни того, кем был, кому стольким обязан. Он действительно этого заслужил!
И когда я рванулся вспышкой звёздного пламени ввысь, к небесам, стены Реабилитационного центра распались ещё одной оболочкой, отжившей скорлупой. Картонные декорации глупого спектакля посреди настоящего мира игры звёздных энергий и безграничного разума. Коробочка нелепостей и психологических уловок. Да-да, копии тел в криобаках, бесполезные пульты управления, — один большой анахронизм и глупая шутка, придуманы с одной лишь целью: оказать нужный психологический эффект.
Спокойный уголок для превращения толстой зелёной гусеницы в бабочку. В меня.
Возрождение завершено.

Александр Сигида
ПЕРЕХОД
Профессор Цветаев откинулся на спинку кресла. Локоть удобно лёг на подлокотник, пальцы другой руки поглаживают редкую бородёнку. Он размышлял над тем, как окончить доклад. Нужна яркая, запоминающаяся фраза, именно она будет звучать в кабинетах и коридорах министерств после доклада, передаваться от одного человека к другому. Фраза должна действовать на эмоциональном уровне, вызывать доверие и располагать услышавшего её человека поверить в истинность идеи заложенной в ней.
Доктор биологических наук, профессор Цветаев и без того не сомневался в истинности того, что изложил в докладе, но на людей нужно воздействовать эмоционально, только тогда кто-то прислушается, поверит, поймёт. И примет какие-нибудь меры.
Цветаев поднял глаза к потолку, перебирая в мыслях слова, сопоставляя и комбинируя их. Наконец, вновь прильнул к монитору. Сухие узловатые пальцы застучали по клавиатуре, на дисплее побежали строки:
«Всё существование жизни это круговорот. Вечный круговорот постоянного обновления. От рождения к смерти. Цветок распускается на прахе, дает плод и гибнет, обращаясь в прах, уступая место новому. Так было, так есть, и так должно продолжаться.»
Палец ткнул в клавишу с символом точки. Цветаев ещё несколько минут не отрывал взгляд от последних строк, размышляя, достаточно ли эмоционально получилось. Наконец нажал кнопку «сохранить» и отправил на печать. В министерстве без бумаг никуда. Всё должно быть на бумаге.
Принтер очнулся ото сна и принялся выплёвывать листы с чёрными строками, а профессор откинулся на спинку кресла и продолжил размышлять о действиях Ковалёва. О его опасных играх с природой человека.
Цветаев вышел из группы Ковалёва через несколько месяцев после известного инцидента в подмосковном НИИ. И виной тому даже не сам инцидент, безусловно показавший опасность новой технологии. Хотя многие считали иначе, ведь в итоге никаких признаков катастрофы не было найдено ни одной комиссией, в том числе и международными. Но Цветаев вышел из-за политики Ковалёва, которую тот начал проводить сразу же после эксперимента. Эксперимента проведённого тайно, в разгар катастрофы. Профессор Ковалёв начал продвигать свою программу нано-индустриализации общества. И ладно бы только индустриализация, Ковалёв посмел полезть в человека. Медицинские нано-роботоы это только начало в серии проектов. Следующий шаг — интеграция компьютерных систем с корой головного мозга, затем — замена крови наномашинной массой, дальше… Дальше Цветаев и думать боялся. Он видел, какую лавину это может вызвать.
И самое страшное, что в верхах Ковалёва поддержали достаточно многие. Болваны, позарились на обещанное бессмертие. Теперь на Ковалёва работают сотни лабораторий, десятки НИИ. К нему текут деньги даже западных инвесторов, не говоря о наших олигархах.
Цветаев сжал челюсти, чуть ли не высекая зубами искры. Между бровей залегла глубокая борозда. Доклад — последний шанс обратить внимание политиков на таящуюся в новой технологии опасность. Не физическую опасность, что может причинить вред многим и многим людям и даже народам, бог с ней, такую опасность можно с успехом контролировать, это подтвердилось инцидентом. Опасность, что увидел Цветаев другого рода — биогенезного, которая может уничтожить человека как вид, лишив будущего, лишив возможности развиваться в рамках установленных природой законов.
Если доклад не возымеет результатов, решил профессор, останется только один способ остановить Ковалёва. Лицо Цветаева потемнело, взгляд стал хищным, а пальцы до побеления вонзились в подлокотники кресла.

Виктор застал Ковалёва там, где и рассчитывал — у системы допуска в лабораторию. ИскИн на запрос куратора о местоположении профессора выдал на дисплеи очков изображение с камер наблюдения, и Виктор, находящийся в соседнем блоке, поспешил параллельным коридором. За Ковалёвым теперь особое наблюдение. Специализированная система беспрерывно следит за учёным, переключаясь между доступными камерами, в том числе встроенными в его личные вещи, анализирует движения, речь, чуть ли мысли не читает.
Ковалёв остановился у мощной двери, напоминающей банковскую, ведущую к национальным золотым запасам. Ладонь легла на сканер отпечатков. Холодные, цвета стали, глаза под нависшими кустами седых бровей прильнули к окулярам сканера сетчатки. Голосовой анализатор попросил повторить случайно подобранную фразу, отметил в сухом голосе профессора нотки раздражения, но тревоги не поднял, тональность полностью соответствует. Датчики, встроенные в обшивку дверного каркаса в это время отсканировали биометрические параметры черепа. Дверь приготовилась открыться, но датчики зафиксировали появление ещё одного человека. Из примыкающего коридора вышел Виктор. Как всегда подтянут, как всегда в идеально сидящем чёрном костюме с галстуком, как всегда гладко выбрит, будто волосы на лице и вовсе не растут.
— Мне теперь заново всю процедуру проходить, — буркнул Ковалёв, оборачиваясь к куратору, — да и тебе, Витя.
Виктор развёл руками, виновато улыбнулся, на что Ковалёв удивлённо приподнял бровь.
— Ты умеешь улыбаться?
— В нашем ведомстве должны уметь всё.
Ковалёв криво ухмыльнулся, мол шутку оценил.
— Не помню, когда последний раз видел на твоём лице улыбку.
— Лукавите, Игорь Михайлович, уверен, что помните.
Ковалёв усмехнулся, кивнул:
— Лукавлю.
— Я пришёл сказать о намечающемся докладе Цветаева, — сообщил Виктор. — Он не на шутку взялся за завал нашего проекта. Что его так зацепило?
— Его шокировало увиденное во время аварии.
— Да, аналитики предположили то же самое.
— Витя, ты ведь пришёл лично не только для того чтобы сообщить мне это? Достаточно было позвонить.
Виктор замялся.
— Игорь Михайлович, на меня давят. Требуют, чтобы Вы раскрыли информацию о том эксперименте, когда Вы…
— Нет!
В голосе профессора зазвучал лёд.
— Ты представляешь, что из этого может выйти?
— У нас лучший контроль…
— О каком контроле может идти речь, — перебил профессор, — когда дело касается такой мощи? Я сказал — либо всё будет идти строго под моим руководством и строго в соответствии с моими планами, либо забудьте о проекте на пятнадцать-двадцать лет. Именно на столько Вы отстаёте, как впрочем, и все остальные. Но у Вас всё равно не будет этого времени, потому, что я буду продолжать действовать, мне не нужно ничьё одобрение. Будет чуть сложнее, но всего лишь чуть.
— Вы не считаете, что переоцениваете себя? — в голосе Виктора прозвучала угроза. — Если Вы уйдёте из проекта, то Вам однозначно не дадут работать самостоятельно. Вы же понимаете, что после того случая, вашего эксперимента, Вы потенциальная угроза национальной безопасности?
— Я всё понимаю, Витя, — мягко сказал профессор, — я всё понимаю.
В воздухе повисла недосказанность, Виктор понял, что профессор не скажет лишнего, зная, что он как амёба под микроскопом, но так же понял, что старик всерьёз думает, что сможет тягаться с государственной машиной. Конечно, его мощь велика, но, что он сможет противопоставить системе, если дойдёт до открытой конфронтации?
Профессор ухмыльнулся, будто прочитал мысли. А может и правда прочитал? По коже Виктора пробежали мурашки. Всего на миг, но Виктор испугался. Он сунул ладони в карманы брюк и повернулся, чтобы уйти, а профессор вновь приложил ладонь к сканеру.
Пройдя несколько шагов, Виктор остановился, не оборачиваясь, спросил:
— Игорь Михайлович, все эти датчики, система допуска. Для Вас это всё мишура, ведь так?
Губы старика раздвинулись в улыбке. Виктор скосил глаза и увидел как ладонь профессора, чуть задержавшись на стекле сенсора, вдавилась глубже, погрузилась в поверхность.
— Да, мне это ни к чему.
Ковалёв сделал шаг и погрузился в стену по плечо.
— Так зачем Вам такие сложности? Те, кто допущен к проекту знают о вашей… особенности. Зачем маскарад?
— Это не для посторонних, — ответил профессор, — я сдерживаюсь для себя. Пока ещё нужно оставаться человеком.
Виктор коротко бросил:
— Я рад, что вы на нашей стороне.
— Я не на вашей стороне, — сказал Ковалев, снова улыбнувшись, — это вы на моей стороне. Надёюсь так и останется. Передай руководству, что не стоит зря мучить опытами животных, и за людей пусть не думают браться, не получится. Ещё рано.
Профессор скрылся по ту сторону стальной двери, а Виктор, хмурый и озадаченный двинулся к себе.

Цветаев вошёл в зал с возвышающейся кафедрой и рядами кресел. Огляделся. С десяток респектабельно одетых людей — почти все министры и высокопоставленные чиновники. В отдалении ото всех сидят Ковалёв и приставленный к нему куратор — Виктор Рыкалов. Цветаев встретился с Ковалёвым взглядом, выдержал, вздёрнул подбородок и двинулся к первому ряду кресел.
Навстречу поднялся лысоватый и полный человек.
— Дмитрий Алексеевич, — обратился он медовым голосом к Цветаеву, — поднимайтесь сразу за кафедру. Мы ознакомились с вашим докладом, признаться, он очень неоднозначен, думаю, многие хотели бы задать вопросы касательно ваших выводов. Прошу.
Он взял Цветаева под локоть, другой рукой указал в сторону кафедры. Расположившись, Цветаев оглядел лица присутствующих и понял, что этот бой ему не выиграть. Видно, что доклад не произвёл нужного впечатления. Они не поняли всей серьёзности вопроса, не поняли последствий остановки биогенеза вида гомо-сапиенс. Да и куда им понять, для них главное — нажива, личная выгода и возможность как можно дольше пользоваться этой выгодой. А бессмертие, что дадут нанороботы Ковалёва, даст им много времени.
Цветаев отвечал на вопросы без энтузиазма. Да и вопросы, по своей сути, глупы и наивны.
— Значит, вы полагаете, что радикальное продление жизни вызовет такие проблемы как перенаселение и связанные с ним голод и социальные конфликты?
— Я частично затронул эту тему, — ответил Цветаев, — если вы внимательно изучили мой доклад, то должны были понять, что эти проблемы, по сути, мелочь в сравнении с проблемой биологического и социального развития человека.
— Поясните.
— Перенаселения естественно не будет, мы с вами это прекрасно понимаем. Но в этом и проблема. С увеличением продолжительности жизни в связи с внедрением медицинских технологий профессора Ковалёва, пойдёт на спад рождаемость. Бессмертным дети не нужны…
— О бессмертии речи не идёт, — прервал худощавый, с орлиным носом, господин из третьего ряда.
— Я образно. Хотя, думаю, вы понимаете, что постановка задачи бессмертия это только вопрос времени после того как будет осуществлён первый этап. С биологической точки зрения, человек, как носитель разума движется по спирали усложнения. Явление смерти здесь выступает катализатором развития, убирая старый генетический материал, как бы жестоко это ни звучало, и заменяя его новым. Это естественный процесс созданный природой чтобы освобождать место для новых особей. Более развитых, более приспособленных. Я, как специалист в области биогенеза могу с уверенностью сказать, что если упадёт смертность, упадёт и рождаемость. Это можно видеть даже сейчас по странам Европы. Если упадёт рождаемость, прервётся механизм накопления изменений. Я говорю не только о биологических изменениях и эволюции, застой возникнет и в социальной сфере и в когнитивной. Не будет появляться новых идей, так как не будет появляться новых людей. Наступит кризис.
Цветаев разгорячился, щёки заалели, взгляд стал злым. Руки профессора сжали края кафедры. Он говорил рьяно, сильно, убёждённо. Но по глазам слушателей видел, что держат его за придурка. И всё это мероприятие — фарс, представление нужное лишь для галочки, мол, выслушали оппозицию, крупного специалиста имеющего альтернативное мнение. Выслушали и учли его мнение. Но понятно же, что уже всё решено. Уже составлена программа, над которой работали сотни лучших аналитиков. Расписан бюджет. Уже наверняка поступили заказы в различные лаборатории и цеха на поставку нужного количества оборудования. Уже разосланы директивы в федеральные округа и муниципальные районы. Жернова государственной машины закрутились, их не остановить. Разве что, если остановить источник этого движения.
По окончании доклада Цветаев спустился к креслам. К нему подходили, благодарили за интереснейший доклад и превосходное освещение проблемы. Пожимали ладонь, хлопали по плечам и с безразличным видом расходились.
Наконец в зале остались лишь Цветаев, Ковалёв и его куратор. Ковалёв и Виктор поднялись, подошли к Цветаеву.
— Дима, чего ты хочешь добиться? — спросил Ковалев, глядя в глаза бывшему соратнику. — Ты же понимаешь, что это тщетно? Человечество долго шло к этому, бессмертие это извечная мечта.
— Она идёт вразрез с законами природы, — отрезал Цветаев, — как Вы этого не понимаете?
Ковалёв усмехнулся:
— Нет законов, есть лишь объективные процессы и система причин и следствий. Всё произойдёт, рано или поздно. Это было предопределено, ещё когда человек из любопытства потёр кусок янтаря о шерсть и увидел искры статического электричества. Одно явление или открытие влечёт за собой цепочку других явлений и открытий. Каждое изобретение расширяет горизонт дозволенного и способного быть осмысленным человеческим умом. На пути от феномена статического электричества до создания наномеханизмов лежит много звеньев, быть может, даже с первого взгляда и не имеющих отношение к конечному результату, но все они не могли не быть изобретёнными, рано или поздно, в той или иной конфигурации.
Цветаев покачал головой, взгляд устремился в пустоту, стал бесцельным.
— Это безумие, — пробубнил биолог, — нельзя человека лишать биологической основы…
— А никто и не лишает, — заверил Ковалёв, — большинство останется на том же уровне, что и сейчас, лишь нанороботы в крови будут поддерживать абсолютное здоровье. Разве это плохо, Дима?
Профессор Цветаев наконец сфокусировал взгляд на лице Ковалёва, их взгляды схлестнулись. Ковалёв смотрит спокойно, даже холодно, взгляд Цветаева бьёт как боевой лазер.
— Ты сам сказал, — процедил Цветаев, — что одни открытия неотвратимо ведут к другим, одни действия порождают другие. Что породят эти твои «нанороботы в крови»? Звеном в какой цепочке они станут? Думаю, ты знаешь, не можешь не знать, раз даже я это понимаю. Человечество перестанет существовать. Да, откажутся от биологической основы лишь единицы, основная масса просто побоится. Но с каждым прожитым годом они будут всё больше свыкаться с изменениями в своих телах. Нанороботы в крови станут обыденностью. Затем станет обыденностью электронная начинка в мозгах, как когда-то стали обыденными компьютеры и мобильники. Потом от тел будет оставаться всё меньше и меньше биологического: внутренняя микрофлора, биохимия, гормональное регулирование, инстинкты, эмоции, всё это будет постепенно исчезать, не отрицай, ты прекрасно это понимаешь. И в итоге человек станет роботом. Всё человечество станет совокупностью роботов. Без эмоций, без желаний, без целей.
Ковалёв покачал головой.
— Ты ошибаешься. Не роботами. Поверь, я вижу. Ты зациклен на биологических основах, но разум может существовать и без них. Разум обязан существовать без них! Чистый, не замутнённый инстинктами, не подчиняющийся химическому составу крови и концентрации тех или иных гормонов в ней. Не зависящий от погоды за окном и магнитных бурь на солнце. Разум не останется без целей, которые сейчас нам диктует наша животная основа. Цели будут, но будут иного уровня, не животного.
Они с минуту стояли, прожигая друг друга глазами. Наконец, Цветаев сжал кулаки и резко зашагал к двери.
Ковалёв взглянул на Виктора. Тот посмотрел недвусмысленным взглядом.
— Он на этом не остановится, — сказал куратор, — я много видел подобных людей, и вижу, что у него есть какой-то козырь в рукаве.
— Есть, — ответил Ковалёв хмуро, — и я даже знаю какой.
— Да? И что нам тогда следует сделать?
Ковалёв усмехнулся.
— А ничего.

Цветаев не стал зря тратить время, внутри него всё бурлило и требовало действий. Он чувствовал свою правоту, чувствовал, что нужно остановить Ковалёв. Более того, он чувствовал, что только он в силах это сделать. Разум профессора биологии, ранее не задумывавшегося о таких сложных вещах как пути цивилизации, теперь был абсолютно поглощён этим. Где-то краешком сознания он пытался понять, что же изменилось, почему его стало волновать, что будет через десятки или сотни лет. Он просто занимался своим делом, наукой, изучал процессы жизнедеятельности, выдвигал теории, ставил опыты, писал статьи в научные журналы. Потом попал в команду Ковалёва, консультировал по вопросам взаимодействия наномеханизмов с живыми клетками. Собственно, живые клетки сами по себе состоят из конгломерата различных наномеханизмов, но там всё иначе, там… живое, притираемое и подгоняемое природой в течение сотен миллионов лет…
Снова мысли ушли в другое русло, и вопрос о том, что же изменилось в его приоритетах и что движет им сейчас, остался без ответа.
— Куда едем? — спросил таксист кавказец, обернувшись к Цветаеву, севшему на заднее сидение.
— Прямо, — ответил профессор невпопад, его взгляд уставился в дисплей телефона, палец резко прокручивал изображение на сенсорном экране, ища номер нужного человека.
Профессор содрогался от осознания того, что ему предстояло. Это противоестественно всей его идеологии, всему тому, что он сейчас отстаивает и защищает. Но иного способа противостоять Ковалёву нет. От Ковалёва нужно избавится, но профессор биологии был свидетелем того, что произошло полгода назад в том НИИ, видел своими глазами, на что способен Ковалёв теперь. Его просто так не убить, значит… Значит нужно пожертвовать всем тем, что так рьяно отстаиваешь. Пожертвовать собой.

Вечером того же дня Ковалёв как обычно находился в лаборатории. Работать теперь можно сутками, организму на основе нанороботов отдых не нужен, мозг, наделённый новыми ресурсами, требует работы, требует познания. Ковалёв и раньше был жаден до новых знаний, но сейчас, когда разум стал кристально чист, жажда познать мир просто захлёстывала, а от открывшихся обновлённому и проапгрейденному интеллекту горизонтов захватывало дух.
В первые недели он экспериментировал со своим новым телом, пытался познать его ресурсы. Волна нанороботов скопировала его организм с точностью до атома и потом с такой же точностью восстановила. Вернее он сам восстановил, своей волей, когда разобранные на молекулы и атомы структуры нейронов мозга отразились в структуре массива нанороботов. Его «Я» возникло в ином носителе, более совершенном, чем молекулы белка. В то мгновенье, когда разум потерял оковы биологического тела, когда лишился давления инстинктов и общей биохимии организма, перед Ковалёвым приоткрылось нечто, что сейчас он не смог бы описать. Абсолютное понимание всего. Или не всего, но того, что является всем для человека. В одно мгновенье разум, оставшийся без древней животной составляющей, ускоренный и усиленный своей новой наномеханической основой, пропустил сквозь себя невообразимое количество информации, просчитал, распределил, свёл в единую картину мира. Человеческое представление о мире расширилось до таких пределов которые можно сравнить лишь со вселенскими масштабами, а вместе с тем, пониманию открылась уйма проблем и загадок нового уровня…
Но Ковалёв тогда испугался. Что-то в нём воспротивилось «переходу». Да, именно таким словом можно назвать это — переход. Он испугался и начал спешно восстанавливать своё тело с максимально возможной точностью. Ослепительная картина мира потускнела, схлопнулась до простого человеческого восприятия. Разум вернулся на свои обычные «обороты».
Лишь спустя какое-то время, Ковалёв начал экспериментировать со своей новой основой. Тщательно прорабатывал воздействие тех или иных гормонов, ферментов, витаминов, солей, постоянно находящихся в кровеносной системе. Убирал или добавлял некоторые из них, снижал или увеличивал концентрацию. Частично перестраивал структуру нейронных связей, добиваясь максимальной эффективности мышления. Но всё это оставалось биологической основой. Вскоре профессор начал заменять биологические элементы небиологическими. Белковые нейроны заменённые цепочками нанороботов позволили ускорить прохождение нервных импульсов. Да и сами импульсы стали иной природы. Мир вокруг замедлился, но на самом деле это ускорилось мышление, ускорилась реакция и восприятие.
Следующим шагом стала интеграция со всемирной информационной сетью, для чего пришлось переработать структуру мозга более радикально, сделать некоторые надстройки для увеличения пропускной способности и автоматической рассортировки информации. Огромнейшие потоки данных хлынули через восприятие, разбиваясь на отдельные тематические ручейки с помощью автономных систем обработки.
На этом этапе Ковалёв столкнулся с проблемой инстинктов, и начал отключать их или ослаблять. Так он постепенно приближался к тому состоянию «перехода», что ощутил в момент слияния с массой нанороботов, но окончательно переходить на новый уровень не спешил. Ещё оставалось много дел в этом мире. Понимал, что перейдя грань, у него будут уже иные интересы, иные цели и задачи, но чувствовал, что этот новый мир нужно приоткрыть для всех желающих.
Пришёл вызов от Виктора. Не отрываясь от своих исследований, профессор создал фантом для общения с куратором. Частью сознания он видел озабоченное лицо Виктора, ресурсы отведённые для беседы анализировали информацию и находили нужные слова:
— Что случилось? Судя по твоему виду ты чем-то озабочен?
Виктор нахмурился. Он сидел в своём кабинете в кожаном кресле с высокой спинкой. Глаза спрятаны за линзами киберочков, которые, профессор знал, выводят изображение собеседника. Но в отличие от Ковалёва, который видел собеседника с помощью камер наблюдений, взломав пароли и подключившись к ним напрямую, протокол связи Виктора лишь моделировал лицо и мимику профессора, не позволяя увидеть, что тот делает в реальности.
— Я не знаю, как поступить, — сказал Виктор смущённо. — С одной стороны, моё руководство, которое поставило меня «присматривать» за Вами, с другой стороны — я доверяю Вам. Думаю эта информация будет вам интересна.
Канал связи был зашифрован, и потому куратор говорил не боясь прослушки.
— Цветаев обратился к моему департаменту, — продолжил говорить Виктор, — сказал, что у него есть информация способная ускорить их работу по преобразованию организма в наномашиную массу, как это было с Вами.
Ковалёв хмыкнул:
— Это он так думает, на самом деле тех данных недостаточно. Он ведь поставил условием, чтобы опыт ставился на нём?
— Откуда Вы знаете?
— Да у него на лице всё было написано. Он не видит других выходов, как уничтожить меня физически, но понимает, что это не так просто. К ядерным запасам у него доступа нет, поэтому остаётся лишь стать таким как я, и схлестнутся, как говорится, грудь в грудь, как супергерои и суперзлодеи в голливудских фильмах.
— Значит, у него ничего не выйдет?
— Почему же. Выйдет.
— Но Вы же сказали, что у него не все данные по вашему эксперименту.
— Я помогу. Сделаю так, что бы у него получилось.
Всегда невозмутимый Виктор выглядел растерянным.
— Но, зачем Вам это? Если эксперимент провалится, я так понимаю, Цветаев погибнет. Исчезнет препятствие. Вы потеряете соперника.
— Я потеряю друга, — сказал Ковалёв с болью в голосе, — друга и будущего соратника.
— Соратника? Но его идеи полная противоположность Ваших.
— Витя, не волнуйся, всё будет в порядке. Спасибо за информацию.
Виктор покачал головой и отключился.
Ковалёв с минуту поразмышлял. Он оставил работу, которой занимался во время разговора, сейчас потребуется гораздо больше ресурсов. Пробиться через сетевую защиту секретного государственного учреждения не просто. Вернее это — не возможно. Машины с секретными данными просто не подключены к всемирной сети. Но способ есть.
Сеть проникла в разум, неумолимо надвинулась. Ковалёв видел и ощущал информационные потоки. Не так видел как пользователи виртуальных протоколов, там просто моделирование, упрощение. Он буквально ощущал каждый байт, он сам был сетью.
Участок секретного НИИ выглядит чёрным и пустым. Все потоки обрываются не доходя до него. Но в каждом учреждении работают люди. А у некоторых людей уже сейчас есть сетевые имплантаты позволяющие работать с кибер-очками. А в этих девайсах есть беспроводная связь.
Чёрный участок озарился светлыми узорами пересекающихся беспроводных протоколов. Ковалёв нашёл несколько подходящих точек входа. Все ресурсы своего мозга пришлось направить на совмещение принципиально разных протоколов сетевых имплантатов и внутренней сети лаборатории. Но фокус удался. Лаборатория была под контролем Ковалёва. Он видел сквозь глазки камер наблюдения все помещения. Тысячи датчиков: движения, температуры, давления; сотни анализаторов: запаха, звуков, стали его рецепторами, стали продолжением сознания.
Он видел идущего по коридору, в сопровождении директора лаборатории, Цветаева. Видел приготовления в блоке преобразования, более того — чувствовал их. Чувствовал каждую настройку, и понимал, что такая конфигурация убьёт Цветаева.
Пакет данных загрузился незамеченным, программа-шпион замаскировала смену конфигурации, оставив на мониторах старые данные. Приготовила вирус для уничтожения всех следов изменений. Ковалёву осталось лишь наблюдать.

Внутри Цветаева всё тряслось, в желудке будто пустота образовалась. Лоб взмок холодным потом. Цветаев разделся, ассистенты помогли лечь в капсулу, вкололи что-то внутривенно, зафиксировали тело специальными держателями. Стекло капсулы медленно задвинулось, отрезав профессора биологии от внешнего мира, от груды оборудования к которому подключена капсула и от людей управляющих этим оборудованием. Мелькнула мысль, что в тот раз, с Ковалёвым, всё было совсем не так. Но, то ли сказался укол, то ли сам по себе, но Цветаев перестал чувствовать страх. Он знал, что будет больно, будет очень больно. Он видел, как это было с Ковалёвым, но знал, что должен сделать это. Другими способами не устранить руководителя проектом нанотехнологизации. Клин — клином, как говорится.
Сквозь стекло он видел, как к капсуле подошёл человек в белом комбинезоне с герметичным защитным шлемом. В руках ёмкость с нанороботами, что разрушат тело подопытного, разрушат, чтобы вновь восстановить в своей структуре. Ёмкость совместилась со специальным разъёмом, человек в комбинезоне скрылся из поля зрения. Стекло капсулы отразило красные вспышки света.
Тело профессора попыталось выгнуться дугой, когда по нервам побежала невыносимая боль от мириадов невидимых механизмов, разрушающих его на молекулы и атомы, но крепления держат прочно. В агонии Цветаев потерял чувство восприятия реальности. Только боль. Внезапно всё прекратилось. Вокруг была пустота, абсолютная вселенская пустота как в день до первого творения Господом или Большим взрывом вселенной. И тут как вспышкой, как тем самым Большим взрывом, в восприятии возникла ослепительная картина мира. Чувство понимания всего, что когда-либо волновало его в прежнем теле. Ответы на все вопросы возникли удивительным узором и казались такими простыми как падающие с неба капли дождя. Как кажутся простыми взрослому человеку, но так сложно даются ребёнку первые осмысленные слова. Мир расширился до границ вселенной. Разум, будто потерял оковы и неимоверно ускорился, начал охватывать триллионы процессов, сопоставлять их с известными формулами, а неизвестные тут же выводить, расписывать и примерять к другим процессам.
Цветаев, любовался этим буйством проходящим сквозь его разум, он был зачарован и погружался всё глубже. Вдруг почувствовал, будто на плечо легла рука, потянула назад. Чем-то, не слухом, чем-то другим, он ощутил слова того кого он когда-то знал:
— Хватит, — сказал этот кто-то.
Мир схлопнулся, уменьшился до размеров атома, даже до размеров электрона, бегущего по орбите гигантского атома. Именно такую разницу почувствовал Цветаев между состоянием разума в котором он был и обычным человеческим, к которому возвращался, к которому его кто-то тянул. Мысли будто попали в вязкую древесную смолу, замедлились до скорости мышления всего лишь человека. Но зато вернулась масштабность человеческих интересов. Он вспомнил то, для чего пошёл на всё это, и стало так противно и стыдно. Почувствовал себя животным, что готово перегрызть глотку своему собрату ради куска пищи или самки. Пришедшее понимание перевернуло мировоззрение, возникла мысль, о том, что Ковалёв прав, чертовски прав во всём. Цветаев ощущал неумолимо тускнеющую картину мира, что возникла перед ним мгновение назад, ощущал, что видел путь, не тот который он видел до этого, а настоящий, который видел и Ковалёв, и который он желает приоткрыть и другим людям. И все те страхи, что бурлили раньше в голове Цветаева, показались ему такими детскими и наивными.
Наблюдавшие за экспериментом люди увидели как в капсуле, под стеклом, белесая лужица, что осталась от тела лежавшего там человека, начала вновь принимать форму человеческой фигуры, очертания профессора Цветаева.

Смотрите также:

Сообщить об ошибке