Публикации Форум

03 декабря 2016, 19:03Просмотров: 198

ЭВОЛЮЦИЯ 2.0

Автор: Артем Тютюнников

Земля гудит недобро, с шипением в небо выстреливают струи зловонных газов. Грунт дрожит и проскальзывает под ногами, будто в его недрах ворочается дремлющий дракон — перекатывается с боку на бок.
В защитном костюме неудобно, громоздко. Я переступил беспокойно, подошвы вязнут в бурой жиже, та постоянно в движении. Вдаль убегает странный ландшафт: то ли полузастывшее лавовое поле метров двухсот в поперечнике, то ли колоссальная коровья лепёшка. Земля влажно булькает, от шагов остаются следы в десяток сантиметров глубиной. Тут и там вспухают пузыри, тотчас лопаются, из прорвавшейся оболочки выстреливает ядовито-зелёный газ.
Я ухмыльнулся: вспомнилось, как Танака назвал это место «садом камней». И что общего углядел тут хитрый японец? Ну, разве что вот это…
Повсюду разбросаны гранитные осколки, на боках поблёскивают угловатые сколы. Сытыми улитками глыбы переползают с места на место, растекаются расплавленными озерцами. Горячие лужицы впитываются в грунт, потом «лава» сочится этой «водицей» в самом непредсказуемом месте. Минуты за три кристаллизуется новая каменюка.
Я вскинул голову, в высоте выгнулся искусственным небосводом идеально прозрачный купол. Сквозь наноструктурированное стекло глядит безмятежная синева, солнечные лучи льются рыжим водопадом, едва бликуют на преграде. Под сводом мечется десяток тёмных точек, нарезают круги и дуги над экспериментальной зоной. Поймал взглядом одного из летунов, тотчас на сетчатке выросло изображение винтокрылого аппарата: стальной блин, из верхней плоскости торчит пропеллер, ещё четыре стабилизирующих винта по краям. На подвижном ободе разъезжает окуляр видеокамеры — единственный глаз «циклопа».
«Подключиться».
Аппарат тот час скользнул вдоль купола, замер в высшей точке. Я «взглянул» его камерами с высоты птичьего полёта. Повсюду булькает и бурлит коричневая кашица хаотической, разрушенной материи. Вот так сходство с экскрементами парнокопытной твари — полное.
Я попросил программу обработки выделить опорные элементы ландшафта. Изображение испещрили синие точки, две из них моргнули и сгинули, тут же невидимый маркер поставил две новые. Ага, «булыжники», распадаются и возникают снова.
Взгляд пробежал по получившейся абстракции, я с удивлением присвистнул. Камни выстроились вдоль аккуратно закрученных кривых, те сходятся рукавами спирали точнёхонько к центру экспериментальной зоны. Булыжники сползаются к месту встречи, держа интервал, как вышколенные солдаты.
Минута ожидания, другая… Два булыжника исчезли. Коричневая жижа всосала их синхронно, мгновением позже два новеньких выпрыгнули из-под грунта на дальней периферии круга. Медленно набрали объём, налились массой. Дисциплинированно двинулись в общем порядке.
Отмашкой ладони сбросил видение с глаз. «Циклоп» с тихим жужжанием скользнул вдоль прозрачного свода, одноглазый дозорный вернулся к плановой вахте.
Я потоптался, бесцельно озираясь. Взгляд выцепил «булыжник» покрупнее. Глыба едва сформовалась и застыла, помедлила секунду, и общее движение повлекло её заготовленным путём. Я с трудом высвободил ноги, — внизу хлюпнуло, жижа утянула уже по щиколотку — и зашагал к каменюке. Подобрался, стукнул по поверхности кулаком. Глыба отозвалась сухим хлопком, зато я скривился от боли, — твердяк, пойдёт. Разбежался неуклюже, как страус в снегах, прыжок — задница хлопнулась на гладкую макушку камня. Гордым всадником обозрел горизонт.
К комфортной езде быстро приноровился, — «булыжник» тащит покорно. С удивлением заметил, что это не камень ползёт, — болотистая жижа неутомимо сокращается под глыбой, толкает вперёд, как перистальтика.
— Зафиксировать в лабораторном журнале, — скомандовал я. — Экспериментальная система чрезвычайно неравновесна. Под действием внешних потоков возникают сложные формы переноса вещества внутри системы, усложнение самопроизвольное. Подчёркиваю, самопроизвольное. Конец записи.
В ухе с готовностью пискнуло, — сохранение заметки прошло успешно.
Камень выполз на берег «ручья». В мелкой канавке журчит бурая гадость, струится и перескакивает между булыжников. Поток разрезает экспериментальную зону надвое: на одном конце теряется в почве, с другого — бьёт бодрым ключом. Циркуляция каталитического вещества в системе. В глубине эти грунтовые воды способствуют какому-то из многочисленных превращений, химики даже смогут пояснить, какому…
Я прислушался к плеску «воды». Равномерное движение и покачивание глыбы убаюкивает, нахлынуло философское настроение. Мысли устремились прихотливыми путями, с удивлением отметил, что эдак и впрямь медитировать можно: прав Танака, точно — «сад ка…»…
— Ауууххч!
Подо мной зашипело, от защитного костюма посыпались искры. В ушах прогремело:
— Фазовая неустойчивость, фазовая неустойчивость! Разрушение элемента ландшафта! Критическая ситуация! Смените место дислокации или покиньте симуляцию!..
Я вскочил. «Булыжник» стремительно тает, разогретая масса плавит подошвы. Раскачался взмахами рук, присел… Прыжок, мысок зацепился, лечу кувырком. Перед глазами скачут чехардой небо и бурлящий поток. Всплеск, вспышка, взрыв…
И выныриваю в заботливые объятия техников.
— Андрей Николаич, Андрей Николаич! — надрываются надо мной. — Вы чего там? Всё в порядке?!
С щелчком отскакивают и складываются видеоочки, с рук соскальзывают сенсорные перчатки. Успел заметить, как по всему телу отлепляются нейроконтакты, тончайшие проводки шустрыми змейками втягиваются во внутренности моего ложа. В глазах гаснут синее небо и бурый ручей, пальцы до боли впиваются в подлокотники нейрокресла — миг назад тщетно хватались за воздух. Я сощурился, сверху режет глаза синий электрический свет.
Туман в глазах рассеялся, и разглядел наконец склонившуюся надо мной фигуру. На широком лице крупная картофелина носа, в голубых глазах плещется беспокойство. Я покосился, поймал взглядом идентификационную карточку на груди техника: «Платон Курков, младший научный сотрудник». А, ну да, конечно…
— Да-да, всё в норме, — отозвался, высвобождаясь из пут телесенсорного ложа. — А что вообще произошло?
Я сел рывком, в глазах поплыло. Платон услужливо подставил плечо.
— Фух, — мир занял привычное положение. Я неловко похлопал Куркова по плечу и спустил ноги на пол. Платон засуетился, ладони ловко пляшут над клавиатурой, — отключает последние контуры телесенсорики. Одежду я нашёл на стуле по соседству: стал неловко просовывать ноги в брючины, едва влез в рубашку. Руки дрожат, словно тело готовит революцию против главенства мозга.
Не думал, что поствиртуальный синдром проявится так резко, хотя чего там, обычное дело. Медицинский имплант уловил блуждающие возбуждения в нервной системе и впрыснул успокоительного. Я скользнул взглядом по дисплею-татуировке на запястье и добавил дозу ноотропов — мысли потекли спокойнее и увереннее.
— Ну-у, — протянул Платон, — вообще-то, я вас предупреждал. Симуляция этого эксперимента сложная и нестабильная. Ваше присутствие стало вносить критические изменения в её ход — вы соприкоснулись с особенно динамичной формой ландшафта, этим «булыжником». Ресурсы на воспроизведение виртуальной модели во всей сложности колоссальные, потому система предупредила о перегрузке. К сожалению, вы не успели минимизировать своё влияние, и компьютер предпочёл выкинуть вас из симуляции принудительно…
Я глянул строго.
— Иными словами, вычислить эффекты моего присутствия компу оказалось слишком сложно?
Платон кивнул.
— Да, туговато у нас с мощностями, — протянул я. — Но, ты же говорил, это запись поведения системы примерно месячной давности? Всего лишь запись? То есть для моего погружения не требовались особо сложные расчёты в реальном времени. Только воспроизведение результатов уже проведённых. Разве нет?
— Да, но перекодировка в сенсорные сигналы, создание виртуальной реальности — тоже задачка не из лёгких.
Платон развёл руками. Я вздохнул:
— Ладно. Теперь хотя бы увидел всё это вблизи. Стали яснее проблемы группы Кормака с этим экспериментом. Значит, всему виной, получается, тормознутость нашего компа? По этой же причине, как говорит Кормак, реальное развитие эксперимента обгоняет нашу симуляцию?
Платон закончил с аппаратурой, присел на краешек сенсорного кресла и рассмеялся:
— Андрей Николаич, ну тормознутость — это вы сказанули! Всё-таки наш кластерный автомат в топовой десятке суперкомпов…
Я отмахнулся.
— Знаю, знаю. Но что же делать, если явления, которые изучаем, сложнее любых возможностей этой машины? И вот именно из-за этого поднимается жуткий кипеш по всему институту. Эта синергетическая «коровья лепёшка» под колпаком у нас во дворе вчера вышла, видите ли, за предсказательный горизонт. Мы не знаем, как она поведёт себя дальше, даже качественно, и опасный эксперимент развивается вслепую. Так что это комп тормознутый, а не природа «слишком быстрая». Мы не можем позволить себе таких промедлений.
— Коровья лепёшка? — хохотнул Курков. — Хех, ну вы даёте, Андрей Николаич!
Я скривился, будто слопал целый лимон.
— Ну, а как прикажешь её называть? Танака вон вообще кличет «садом камней». Не знаешь, что общего там углядел?
Курков пожал плечами.
— Не-а. Тут уж каждый во что горазд. Кому что ближе: кому сад камней, а кому и кусок навоза…
Платон протянул многозначительную паузу. Я покачал головой: ах, как тонко и умно. Нахмурился и кинул взгляд на часы.
— Ладно, всё, мне пора. Совет через пять минут. Если у Кормака что новое, сразу ко мне.
Оставив Платона копаться с железками, направился в конференц-зал.

Глаза скользят по строкам отчётов. Эксперимент «Саморганизм» — увесистая папка гипертекстовой и аудиовизуальной медиасреды с полудесятком полноценных голографических симуляций. Важные отрывки сразу перекачиваю в персональный лабораторный халат, некоторые моменты подвешиваю на сервер института в общее инфооблако — пускай сотрудники на досуге головы поломают. Задачи и проблемы общие, надо как-то решать…
Эксперимент идёт три месяца. Особая опытная среда — «питательный суп» из сложной органики, соединений кремния и ещё тысяч компонент, что известны только химикам, — отделён от мира прочнейшим наностеклянным колпаком. Под строгим контролем в среду подаются энергия и каталитические вещества. Система искусственно выводится из стационарных положений в сильно неравновесную область.
Ситуацию мониторят два десятка «циклопов», автоматы кружат без устали внутри и вне купола. Кроме того, в толще «супа» перемещаются тысячи микроботов, каждый с тончайшими датчиками и надёжной защитой от агрессивного окружения. И хотя ни один из наблюдающих автоматов не ощутил угрозы, эксперименту присвоен «красный код». Никому, даже Кормаку, шефу проекта, не известны цель и исход эксперимента, во всех документах значится обтекаемое: «Получение новых форм квазижизни путём контролируемой неравновесной самоорганизации в нестабильной среде». На самом деле, ничего подобного никто и никогда не делал, попытка почти безумная по меркам сразу десятка научных дисциплин. Так что, само собой, работа считается «опасной».
И если бы это всё!
Параллельно с реальным развитием эксперимента в суперкомпе Института проблем биомодификаций и искусственной жизни «живёт» полная и доскональная модель процесса. Из-за колоссальной сложности объекта исследования ЭВМ не в состоянии вести расчёты в реальном времени, время для модели течёт раза в полтора медленнее реального. Потому компьютерный эксперимент пустили на полтора месяца раньше опытного. Конечно, точность модели не абсолютна, и эксперимент она дублирует не полностью. Основная функция симуляции — раннее предупреждение о возможных опасностях развития нашей кремнийорганической системы.
С момента запуска проекта «коровья лепёшка» из аморфной жижи превратилась в структурированный объект. Её испещрили сложные формы ландшафта. На поверхность, как грибы после метанового дождика, высыпали камни-кристаллиты, выстроились аккуратными спиралями. В жиже на разной глубине циркулируют каталитические потоки, охватывая весь объём «лепёшки». Система прошла несколько бифуркаций, испробовала несколько путей развития, внутри установился стабильный обмен веществ.
И ни разу симуляция не подняла тревоги.
Однако миг, когда реальность оставит наши компьютерные фантазии позади, неизбежен. Вчера опережение произошло. Теперь мы не можем предсказать, что будет дальше.
Я перетащил чтиво с дисплея на контактные линзы, прямоугольные поля графиков выстроились перед глазами. Продираюсь сквозь заросли трендов и взаимозависимостей, но графики гладкие, спокойные, как море в штиль. Какие уж тут катастрофы! Система развивается спокойно, ни намёка на возможную опасность.
По всем параметрам эксперимент под контролем. Если б ещё не давление сверху, всех контролирующих и надзирающих структур… И чего они всполошились?!
Я смахнул графики с глаз долой и потёр лицо. Кресло крутанулось, и передо мной открылось панорамное окно во всю стену. По сторонам от здания института спускаются с высот склоны Сьерра-Невада, серый и коричневый камень припорошила бурая пыль. Впереди раскинулась каменистыми пустырями и далёкими барханами пустыни Мохаве грозная Долина Смерти.
Ходит много слухов о причинах такой экстравагантной дислокации Института. Официальная версия, конечно, прекрасные природные пейзажи, близость к живописным Кордильерам и прочее. На деле, конечно же, удобнее отделить столь опасное место от населённых территорий зоной отчуждения, в которой любой биомодифицированный ужас сгинет раньше, чем успеет принести вред.
Я отыскал взглядом колпак экспериментальной зоны «Саморганизма». Гладкий стеклянный зонтик весело сверкает в лучах палящего солнца, уродливая коричневая масса под его защитой еле видна в отражённых бликах. Да, например, если эта штуковина вырвется из-под контроля, Долина Смерти — хорошая преграда.
Хотя подобное, конечно же, практически невозможно.
— Здравствуйте, доктор Скольник.
Я обернулся. От дверей к месту за круглым столом прошествовала Шейла МакМиллан, шеф отдела генной медицины. Длинные каштановые волосы спадают на плечи, чёлка чуть затеняет симпатичное лицо — такое чистое и белокожее, что кажется, его обладательница и не слышала слова «косметика». В руках планшетная страница, на ходу что-то набрасывает в десятке окон: то ли готовит предстоящее выступление на совете, то ли манкирует бюрократическим мероприятием и продолжает работать даже на плановом совещании.
— Добрый день, Шейла, — отозвался я тихо.
Она села, взгляд наконец оторвался от электронной бумаги. На губах расцвела хитрая улыбка.
— Полагаю, нас ждёт сегодня интересное обсуждение. Каково там мнение богов? — спросила она, указательный палец многозначительно уставился в потолок. — Обрушат на Кормака громы Судного дня или одарят милостью?
Я кисло ухмыльнулся.
— Надеюсь, обойдётся без промысла всевышнего. В смысле, сами разберёмся, без вмешательства свыше.
Шейла понимающе кивнула.
Следом, рассыпая блики гладкой, как шар для боулинга, головой, в дверном проёме показался Милош Вроцек. Нахальный юнец, самый молодой в руководящем составе — едва перевалил четвёртый десяток. Лицо отстранённое, взгляд блуждает в неведомых далях, где, видимо, считает ворон. Похоже, во вживлённых наушниках, там, в ушных каналах, вновь играет любимая музыка, шумная припанкованная электронщина. Я пригляделся к бритой макушке: посреди гладкого пространства поднимается странный зеленоватый бугорок, там едва заметно что-то копошится, словно какая-то рябь…
Шейла с усмешкой проследила мой взгляд, на контактных линзах всплыло её сообщение: «Очередной биомод. Вроде костяной гребень, «ирокез». Выращивает при помощи колонии каких-то бактерий и микроботов».
«Чёртов биопанк!» — ругнулся про себя. Конечно, практически каждый сотрудник института имеет значительные модификации тела: у кого-то апгрейд скелета пористым титаном, пророщенным синтетическими нервными волокнами, кто-то оптимизирует внутренние органы. У меня самого синтетически усиленные мышцы, полтора десятка корректирующих медицинских имплантов… Но только у Вроцека переросло в чистую моду, внешность и параметры организма меняет как одежду. Известный активист движения за свободу модификаций организма, выступает за отмену всяких ограничений в перестройке тела и любого контроля со стороны законодательства. Анархист недобитый.
Без лишних слов развалился в кресле и углубился в слышные одному ему музицирования.
Минутой позже бок о бок, обмениваясь репликами, вошли Мигель Алонсо, шеф отдела тонкой регуляции биологических систем, и руководитель вычислительного центра Такеси Танака. Японец отыскал меня глазами, коротко поклонился. Тем же манером приветствовал остальных. Алонсо, низенький поджарый испанец, бросил неприязненный взгляд на Вроцека. Этот по совместительству биоэтик и специалист по связям с общественностью. Носится с идей сглаживания социальных противоречий, — особенно тех, что порождены ростом биологических различий между модифицированными людьми. Разрабатывает, насколько знаю, эдакий суперпроект автоэволюции человечества как единого биологического вида, вдумчивый и постепенный. Понятно, почему постоянно встревает в словесные перепалки с молодым биомодификатором.
Вроцек поймал взгляд, ответил вежливой улыбкой и проговорил елейно:
— И вам доброго дня, сеньор Алонсо.
Милош бросил взгляд на часы.
— Макнил Кормак задерживается. Быть может, начнём без него?
— Едва ли корректно будет вести обсуждение без доктора Кормака, — подал голос Танака. — Всё-таки, насколько понимаю, в основном речь пойдёт о его проекте…
Вроцек пренебрежительно пожал плечами.
— Кто знает. Быть может, это наоборот шанс выработать мнение по некоторым аспектам проблемы без лишних эмоций…
Я жестом оборвал разворачивающуюся дискуссию.
— Друзья, попрошу не накручивать на ситуацию дополнительных смыслов и не переводить в область корпоративной этики и человеческих отношений. Наша задача — найти трезвое решение, которое удовлетворит по возможности и Кормака, и руководство Института в моём лице, и наших кураторов из международных структур. Предлагаю, действительно, начать. Полагаю, мистер Кормак сейчас занят и простит нас, что начали обсуждение столь важной проблемы без лишних отлагательств.
Я перекинул документы по «Саморганизму» в общий доступ и жестом предложил ознакомиться.
— Полагаю, все из вас довольно близко знакомы с обстоятельствами дела. Пробелы в данных можете восполнить сейчас, здесь полная информация из отчётов проекта. Включая ту, что ранее носила статус закрытой. Тем не менее, думаю, у каждого есть уже сложившееся мнение. Излагайте прямо сейчас.
Слово взял Алонсо.
— Вношу предложение о приостановке проекта. Дальнейшие эксперименты вслепую просто невозможны! Это переходит всякие рамки…
Алонсо всплеснул руками, покачал головой, хлопнул ладонью по столу. В глазах сверкнул ужас, потом взгляд осветился праведным негодованием. Чёрные гусеницы бровей сползлись к переносице, левая попыталась взлететь на лоб, но словно подумала — и ретировалась.
Танака хмыкнул.
— Как вы обтекаемо выразились, Мигель. Я уже возражал вам лично и повторяю свой аргумент публично. Думаю, все в курсе, что «приостановить» или «заморозить» «Саморганизм» невозможно. Система принципиально неравновесна, и остановить её развитие нельзя. Проект можно прекратить, но это означает потерю всего достигнутого за последние полгода.
Я кивнул.
— Такеси прав. Надеюсь, вы осознаёте, Мигель, что для такого решения нужны серьёзные основания.
— Какие основания вам нужны ещё?! — воскликнул биоэтик; кресло под ним жалобно всхлипнуло: Алонсо вскочил. — Нам неизвестно, что за живая или неживая система получится из этого всего. Мы просто не имеем морального права на подобные безответственные эксперименты…
Хихикнул Вроцек.
— Скажите, Мигель, — начал он задиристо, — вы вообще знакомы с методологией научного эксперимента? Мне казалось, что не надо объяснять простейших истин: ни один исследователь не может предсказать, что получит в ходе качественно нового эксперимента. Будь иначе, за историю человечества не случилось и мало-мальски значительного открытия… Пока что эксперимент выглядит абсолютно безобидно. В конце концов, если квазиорганическое варево доктора Кормака станет действительно опасным, его запросто можно уничтожить средствами, имеющимися в распоряжении одного лишь Института!
Из глаз Алонсо пролилось пламя возмущения, биопанк под взглядом биоэтика должен, наверно, рассыпаться горстью пепла.
— Уничтожить! Эк у вас всё просто. А ведь если эта система станет действительно сложной и потому опасной, она наверняка станет живой! Понимаете? Живой! Конечно, если это случится в реальности, наши определения Жизни придётся скорректировать… но вы готовы уничтожить новую неизвестную форму жизни?
Милош ответил ясным взглядом, невинно хлопая глазами.
— А почему нет?
Повисла пауза, воздух между спорщиками сгустился, пространство напиталось атмосферным электричеством, вот-вот разразится грозой! Я бросил взгляд на Танаку, жилистый японец напрягся, ладони легли на столешницу, готов вскочить и броситься разнимать. Шейла бросила насмешливый взгляд и уткнулась в планшетник.
— Господа!
В дверях возник Кормак — длинный и сухой, как жердь, жиденькие волосы взъерошены, брови сведены к переносице. Руководитель отдела искусственной жизни и квазибиологических систем собственной персоной.
— Прошу прощения за задержку. В отделе возникли непредвиденные трудности. Сейчас с проблемой разбираются мои ассистенты, хотя по-хорошему требуется моё присутствие.
Кормак почти пробежался по комнате, полы его лабораторного халата развеваются, как флаг на ветру, потрёпанные, в пятнах от кофе… Учёный нервно потоптался на месте, порывисто повернулся к аудитории, его кресло сиротливо застыло нетронутым.
— Я слышал издалека отголоски вашей беседы, — начал Кормак. — Конечно, я уловил лишь часть, но… Простите, я выскажусь сразу, возможно, кого-то прерву. Но, по-моему, проблема просто не стоит долгих разговоров! Буду краток. Вы все знакомы с данными эксперимента и компьютерного моделирования — по последнему мистер Танака подтвердит. Эксперимент идёт по плану, за всё время ни одного тревожного сигнала. Мы полностью контролируем ситуацию! Я просто не знаю, с чего тут нагнетать обстановку. По-моему, рационально оставить всё как есть.
Кормак умолк, но молчание было ему ответом. Учёный покосился на часы, словно в ближайшие минуты должно рухнуть небо, и ему вот прямо сейчас бежать, снимать с этого события замеры, однако застыл столбом в ожидании ответа.
— Эээм… Погодите, доктор Кормак, давайте всё-таки не так скоропалительно, — начал было Алонсо, но тут в коридоре раздался топот бегущих ног.
С треском задев плечом косяк, в конференц-зал ввалился Платон. Раскрасневшийся, грудь вздымается высоко, словно Курков пытается вдохнуть весь воздух в комнате. В ладони зажат лист электронной бумаги.
— Доктор Кормак… Доктор Скольник!.. — выдавил парень, задыхаясь. — Камни, камни исчезли! Пропали спирали! Вот, взгляните…
Он кинул на стол электронную распечатку.
— Это те самые проблемы, о которых вы говорили, доктор Кормак? — саркастически поинтересовался Алонсо.
Кормак побледнел и подался вперёд. Вслед за ним члены совета склонились над листком с данными…

Кормак влетел в центр управления «Саморганизма» ураганом, за его спиной взвихряются маленькие торнадо, ветер подхватывает листы электронной бумаги, те с шелестом разлетаются по углам. Техники отшатываются от руководителя эксперимента, на лицах ужас, будто по комнате пронёсся всадник Апокалипсиса. Я держался в фарватере Кормака, всё равно тот прёт, как ледокол, в любой толпе остаются такие проходы, что стадо слонов можно прогнать на водопой. Макнил рванулся к пультам управления, взгляд прикипел к дисплеям, там сменяются картинки с камер «циклопов», извиваются кривые замеров.
— Немедленно усилить наблюдение за объектом! — указал Кормак. — Предельно, предельно усилить! Измерения с «циклопов» производить каждые три минуты, группировку микроботов вводим в строй полностью.
Из угла робко выступил Платон Курков, откашлялся деликатно.
— Доктор Кормак, то есть вы хотите вывести из спящего режима резервных микробов?
Кормак покосился раздражённо, коротко кивнул.
— Именно.
Курков отшатнулся, глаза округлились, челюсть едва не выпала на пол.
— Но… но мистер Кормак! Потоки данных возрастут в десятки раз. Нам просто не хватит вычислительных мощностей!
Взгляды устремились на руководителя проекта, во внезапной тишине над головами полетел встревоженный шёпот. Вперёд выступил Джордж Козицки, заместитель Кормака, глава группы обработки данных. На сутулую фигуру обработчика тотчас уставились десятки пар глаз. Козицки задумчиво погладил козлиную бородку, покачал головой.
— Должен заметить, — сказал он, — молодой человек абсолютно прав. Мак, у нас действительно проблемы, массивы информации слишком возрастут…
Кормак отмахнулся.
— Так позвоните Танаке, пусть замедлит свою симуляцию ещё вдвое, от неё всё равно теперь никакого толку! Освободившиеся мощности загрузим под наши нужды.
Я молча наблюдал, как Кормак раздаёт указания. Наконец улучил момент, Макнил вздрогнул, когда моя ладонь опустилась на его плечо, я мягко, но настойчиво оттащил квазибиолога в сторону.
— Мак, надо поговорить, — сообщил я. — Вы, думаю, понимаете, что ситуация экстраординарная, ваш эксперимент теперь на особом статусе. Мне следует быть в курсе всех ваших шагов, иначе обеспечить нормальное функционирование проекта будет непросто. Я уж не говорю о том, что некоторые уже требуют его закрытия…
Кормак нахмурился, взгляд серых глаз спокоен, но в глубине зрачков зарождается огонёк беспокойства.
— Андрей, я всё понимаю. Но ведь и вам известно, насколько важен эксперимент. Мы уже получаем уникальную информацию для множества областей: физическая химия, биофизика, материаловедение… Ведь то, что мы наблюдаем — это же, по сути, ускоренная, спланированная эволюция чрезвычайно сложной среды. Мы задаём граничные условия, а экспериментальная среда, вот эта бурая масса под колпаком — она реагирует. Будто живая! Она приспосабливается, и при этом принимает множество сложнейших форм. Невиданное богатство приспособительных решений! И из них мы можем отбирать наиболее интересные, использовать уже в своих интересах! Насколько я знаю, интерес к эксперименту проявили уже несколько корпораций, военные… А какова польза для фундаментальной науки!
Я кивал, всё так, эксперимент уникален, но что мне отвечать контролирующим органам?
— Да-да, Мак, я знаю. Но насколько вы можете контролировать эту самую ускоренную эволюцию? Насколько она действительно спланирована вами?
Кормак возвёл очи горе, шумно вздохнул. Губы, тонкие и бескровные, тронула робкая улыбка, отчего те вытянулись вообще в струнку.
— Доктор Скольник, ну мы же с вами взрослые люди. Во-первых, эксперимент в любой миг можно не то что прервать, — уничтожить! В Институте на этот случай хранится целый экстренный арсенал, вам ли, директору, этого не знать. Ну а во-вторых, контроль над экспериментальной средой действительно полнейший, стопроцентный! Любая эволюция в естественных условиях определяется случайными факторами: стохастическими мутациями, пертурбациями климата, геологическими изменениями и так далее. Но здесь, в «Саморганизме», все граничные условия определяем мы! Экспериментальная среда приспосабливается к замкнутому мирку, творцы которого — люди. Причём условия в этом мирке очень сильно отличаются от естественной среды за пределами купола, то есть вовне наша сложная система просто не сможет существовать. По той же причине она полностью зависит от наших поставок вещества и энергии, — а их можно прервать в любой момент! Для того, чтобы обрести полную самостоятельность, система должна стать сложной, очень сложной, и притом весьма устойчивой. А это практически невозможно! Это, кстати, был бы феноменальный результат для нашего эксперимента, но о таком даже не мечтаем.
Я нахмурился, покачал головой.
— Что ж, я рад вашей уверенности, Мак. И в целом разделяю её. Но удалось бы мне ещё заразить ею наших кураторов!
Кормак улыбнулся сочувственно и виновато.
— Что ж, Андрей, в таком случае, мой долг — максимально этому поспособствовать. Давайте доложу вам последние сводки о проекте.
В его руках появились листы электронной бумаги, там змеиными клубками извиваются нити графиков, координатные сетки перемежаются легионами цифр. Пальцы Кормака заплясали над страницей, указывая, прокручивая, перескакивая по гиперссылкам, учёный принялся объяснять:
— Смотрите, спирали с «булыжниками» исчезли сегодня, часа два назад, это видно вот здесь. Пока что никаких признаков, что они могут восстановиться. Возможно, это реакция на то, что с утра мы несколько повысили отражающую способность защитного купола, но точно сказать нельзя. Однако исчезновение спиралей не означает падения сложности системы. Вот посмотрите на эти массы вещества на периферии. Они приходят в движение, разжижаются и начинают…

…полноводными реками вливаться в единый циркулярный поток прямо под стенками купола. «Булыжники» действительно не восстановились, ни к вечеру, ни на следующий день. Зато в центре экспериментальной зоны наметился странный бугор, за ночь вырос до десятка метров в диаметре.
Следующей ночью под колпаком наблюдали вспышки слепящего белого света. Серии по десятку вспышек разделены фиксированными промежутками времени, однако внутри серий корреляция слабая.
А днём обнаружили новый интересный эффект…

Закат залил каменистые холмы охрой, пыль под ногами кажется огненной, словно шагаешь по углям. Долину расчертили резкие тени, у подножий гор копится мрак, там ночь обосновалась уже прочно. Позади на склонах поблёскивает в рыжих лучах здание Института, отсюда оно напоминает округлую серебристую раковину. Диковинный моллюск прилепился к Кордильерам и надменно взирает из укрытия на равнину. К экспериментальной зоне «Саморганизма» спускается оттуда широкая лента бетонированной дороги.
Перед нами круто взбирается в небо стеклянный купол. За толстой преградой катит бурые воды циркулярный поток, там булькает, лопаются пузыри. В десятке метров за преградой из жидкости выныривает крутой берег и плавно взбирается к центру, где вырастает округлый горбыль — срединный холм.
— Вот, посмотрите. Он следит за нами, — заявил Платон, протягивая руку к куполу.
Мы с Танакой проследили указанное направление, и взгляды упёрлись в волну бурой жижи. Та вздымается сразу за прозрачной стеной, напротив нас. Течение циркулярного потока перехлёстывает здесь, кажется, через невидимую преграду.
Я покосился недоверчиво.
— Так что же, говоришь, этот бугор следует за каждым, кто приближается к куполу?
— Конечно! Можете проверить, Андрей Николаевич.
Танака шагнул в сторону. Стоячая волна дёрнулась к японцу, гребень завибрировал подобно желе. Через минуту замер и… вроде бы сдвинулся на несколько сантиметров! Такеси хмыкнул и быстро зашагал вдоль купола. Волна дёрнулась, опала резко, и тотчас из жижи вынырнули две волны поменьше. Одна замерла на прежнем месте, другая — помельче — весело покатилась вслед за японцем, на гребне выросла шапка рыжей пены. Танака остановился в десятке метров от нас, и гребень замер вместе с ним.
— Это ещё не всё, — сказал Курков. — Смотрите!
Из нагрудного кармана появился пульт дистанционного управления.
— Следите во-о-он за тем «циклопом»! Сейчас подведу его.
Пальцы Платона заплясали по клавишам, и дозорный аппарат сорвался с позиции под сводом, резко пошёл на снижение. Купол надёжно отрезает звуки, машина беззвучно вышла на бреющий полёт. Едва подошёл к циркулярному потоку метра на три, из жидкости к «циклопу» протянулся очередной вырост, волна встала посреди бурой реки.
Курков развёл руками.
— Так что вот, — заключил техник. — Судите сами.
— Так значит, впервые это заметили сегодня днём? — уточнил я.
Платон кивнул.
Отпустил Куркова в Институт, с Такеси же двинулись бок о бок вдоль стеклянной стены. Бурая волна выросла слева от нас, принялась сопровождать молчаливым эскортом.
— Слыхали, что за слухи уже бродят по Институту? — поинтересовался я.
Танака вопросительно приподнял бровь.
— Говорят, что у нашей «лепёшки» — её теперь кличут «амёбой» — обнаружили сенсорную систему. Как-то же она чует приближение людей и «циклопов»! Особо смелые рассуждают в том духе, что Кормаку удалось синтезировать живой организм из мёртвой материи. Разок даже слышал, как квазиорганизм объявляли разумным! На полном серьёзе.
— А на самом деле? — с улыбкой спросил Танака.
Я пожал плечами.
— А на самом деле сводки «циклопов» и микроботов всё те же, ни бита качественно новой информации. Схожие внутренние потоки в системе, схожий катализ, прежние обратные связи. Ваша симуляция ведь тоже не показывает ничего необычного?
— Ну-у, — протянул японец, — её ценность теперь вообще сомнительна, но да, вы правы, никаких неожиданностей. Впрочем, теперь она отстаёт уже на несколько суток, так что ничего необычного там и не должно быть.
Солнце прокатилось по вершинке дальнего холма, каменистый гребень словно бы расплавился от оранжевого света, и светило стало погружаться туда, как в море. Мы вошли в полосу иссиня-чёрной тени.
Я остановился.
— Такеси! — позвал я. — У меня к вам один странный вопрос.
Японец обернулся и застыл в ожидании. Я кивнул на стеклянный купол.
— Я помню, вы как-то назвали эту штуковину «садом камней». Почему?
В глазах Танаки блеснуло веселье, уголки губ поползли в стороны. В полумраке сверкнула белозубая улыбка.
— Ну, видимо, каждый пытается увидеть здесь что-то близкое, знакомое. Как-то классифицировать «Саморганизм» для себя. Некоторые, я слышал, даже называли экспериментальную среду… впрочем, не будем, это может показаться слишком вульгарным.
Японец тихо рассмеялся. Я поморщился, с трудом выдавил кислую ухмылку. Наверняка Курков разнёс по всему Институту…
— Так вот, — продолжал Танака, — на самом-то деле, конечно, эта штука никакой классификации не поддаётся, она слишком, гм, странная. И если б, не дай бог, она и впрямь была разумной, как о том болтают, ни о каком контакте с таким «братом по разуму» нам бы и не мечталось. Если б мы вообще смогли понять, что оно что-то там себе мыслит! Такая задачка, — добавил Танака, — потруднее, чем навести мосты между Вроцеком и Алонсо.
Мы рассмеялись и двинулись в долгий подъём к Институту.

На следующие сутки ситуация вроде бы стабилизировалась. Ажиотаж вокруг «Саморганизма» даже поугас — результаты измерений бьют рекорды стабильности, а жижа циркулярного потока наматывает круги вокруг экспериментальной зоны.
Тем не менее, на пятый день круговое течение замедлилось, а по стенкам купола поползла вверх тонкая бурая плёнка. Когда странный занавес дополз до половины высоты колпака, стало ясно, что описать происходящие изменения никто не в состоянии. Пришлось созывать учёный совет.
После безобразной дискуссии на повышенных тонах и споров о биоэтике с пеной у рта, Алонсо заявил:
— Я вынужден проинформировать кураторов проекта о сложившейся обстановке. Буду настаивать на немедленном вмешательстве и принятии необходимых мер.
С этими словами вспыльчивый испанец покинул совещание.
— Иногда мне кажется, что действительно постарайся мы понять эту рукотворную амёбу, — заметил Танака, — у нас получилось бы лучше, чем друг с другом… Впрочем, сами мы те ещё амёбы, — невесело добавил он.
К вечеру странная плёнка сомкнулась на купольном своде. Визуальное наблюдение квазиорганизма оказалось невозможным.

Открытая терраса вознесла над землёй, словно памятник на пьедестале. Стою, открытый взглядам и палящему солнцу. Воздушные потоки сползают со склонов Сьерра-Невада, ветер треплет волосы и приятно холодит лицо. По долине пролегла синяя тень, солнце бросает из-за укрытия горных отрогов копья рыжих лучей.
В небесной синеве над дальними пиками показались тёмные точки — одна, две, десяток. Я поймал их и проводил взглядом неспешный уверенный полёт.
Со спины долетел грохот металлических ступеней, подошвы застучали по покрытию террасы. Раздалось напряжённое сопение. Я обернулся, и едва не обжёгся взглядом пылающих, как уголья, глаз. Кормак взмокший от бега, лицо пылает алым, как заготовка из кузнецкой печи. Подлетел ракетой, сухие ладони стиснули мои плечи стальными захватами.
— Что!.. — возопил он. — Что это?! Почему не предупредили?!!
Он судорожно взмахнул рукой, трясущимся пальцем указал на горизонт. Точки уже выросли в размере, и в крохотных силуэтах угадываются винтокрылые машины.
Я ужом выскользнул из непрошеных объятий и развёл руками.
— Мак, поверьте, я сам узнал менее получаса назад. Не знаю, в чём тут дело, возможно, они просто не хотели дать нам время опомниться, подать жалобы. Если б было возможно, так бы непременно и поступил! Но тут они нас переиграли…
Кормак беспомощно всплеснул руками, закрыл ладонью лицо. В молчаливом ожидании мы слушали нарастающий гул несущих винтов.
Вертолёты прошли красивым, гордым строем, на боках красуются знаки отличия ООН, собственные силы безопасности. Семь машин зашли на круг над куполом, пилоты как по команде направили их вниз. Столбы пыли скрыли картину посадки, но уверен, все расположились строгим, заранее оговорённым порядком.
Последний в строю приближался медленнее собратьев. Командный транспорт выделяется строгой тёмной окраской, и даже вроде бы очертания тоньше и точёнее. Геликоптер завис над площадкой, снизился аккуратно. Из люка выпала верёвочная лестница. Я непроизвольно стиснул зубы, а ладони взмокли, когда увидел три фигуры в форме, что соскользнули по ней на террасу.
Особенно ту, что посередине.
Рослый мужчина, в плечах косая сажень, руки что у атланта, такими бы небо держать, голова — стальная болванка, увенчана синим беретом. Когда тот повернулся и чеканным шагом направился к нам, все догадки обратились в реальность. Кирпич лица, рубленые черты неолитической скульптуры. От виска через щёку протянулся тонкий белый рубец.
Военный замер перед нами, непоколебимый, как Эверест. Бросил ладонь к виску.
— Полковник О’Коннел! — гаркнул прибывший.
Я кивнул в ответ.
— Доктор Андрей Скольник, директор Института, — представился прохладно. — Впрочем, полагаю, мы друг друга прекрасно помним.
Полковник не удостоил мою попытку оборвать формальности даже недоумением.
— Это, полагаю, доктор Кормак? — спросил он прямо, указывая на Макнила.
Лицо Кормака залила бледность, он коротко кивнул.
— Я принимаю личный надзор над вашим экспериментом, — бесстрастно заявил О’Коннел. — В мои обязанности входит выяснение обстановки, а в случае экстренной ситуации — действия по обстоятельствам. Вас, доктор Кормак, попрошу проконсультировать меня по некоторым вопросам. Я в курсе последних событий, но за время пути начальные условия могли измениться.
Кормак снова кивнул. Это стоило усилий, шея его будто одеревенела, да и сам он застыл натянутой струной — сейчас лопнет.
— ОК, — продолжил О’Коннел. — Тогда не будем терять времени. Сейчас мои люди развернут всё необходимое оборудование, и мы приступим к доскональному исследованию положения вещей. Где здесь у вас командный центр?
Я приглашающе повёл рукой, и трое военных последовали за нами к лестнице, под ногами загремели ступени. Под полковником стальная лестница прогнулась и застонала как-то особенно жалостливо…

Сотрудников института выпроводили из командного центра, места за пультом заняли качки О’Коннела — широченные плечистые силуэты в холодном синеватом сиянии дисплеев. Присутствовать разрешили лишь членам научного совета. Воспользовались разрешением я и Кормак, да Танака прокрался неслышной тенью. У дверей мелькает фигура Алонсо, но биоэтик то ли боится попадаться на глаза, то ли не видит смысла.
Когда один из молодчиков полковника переключил управление «циклопом» на ручное, Кормак дёрнулся как от удара током.
— Что вы собираетесь делать? — дрожащим голосом спросил учёный.
— Осмотреть обстановку вблизи. Ну, и попытаться на неё повлиять, — небрежно бросил военный и громко указал своим: — Начинаем, ребята!
— Что именно вы хотите? — вымолвил Кормак, но вопрос повис в гробовой тишине.
На обзорном экране возникло изображение с камер циклопа. Под куполом царит мягкая темнота, и только микрофоны летучих разведчиков доносят влажное бульканье и хлюпанье каких-то далёких хлябей.
— Включить прожекторы!
По бокам окуляра зажглись слепящие лучи, выхватывая из мрака участки бурой поверхности, «циклоп» обернулся к ближайшей купольной стене. Оператор взял крупный план.
Коричневая мембрана стала толще и плотнее, с внутренней стороны её покрывает кристаллическая корка, но кое-где поблёскивает влажно. На сводах конденсируются и ползут вниз крупные капли.
Циклоп отправился в круговой облёт. Лёгкий крен, вираж, камера поворачивается к центру круга… Световой овал выхватил монолитную вертикальную плоскость, оператор судорожно отдалил изображение, десяток пар глаз впился в поступающие кадры.
В углу скептически хмыкнул Танака.
Пятнадцатиметровым столбом в макушку купола уставился серый каменный столб. Колонна вырастает из твёрдой поверхности «супа», от основания чуть сужается и круто взлетает под свод.
— Веди к этой штуковине, — последовало указание О’Коннела.
«Циклоп» стал осторожно сокращать дистанцию. Сто метров, семьдесят, пятьдесят… Двадцать… десять… Вдруг вспышка, белый плазменный свет, изображение дрогнуло, экран подёрнуло марево помех. Вновь сверкнуло. «Циклоп» тряхнуло на лету, динамики зашлись надсадным треском. Картинка мигнула и… дисплей погас. Оператор вздрогнул, О’Коннел и я бросились к соседнему монитору. Не успели прикипеть к изображению, как и оно бесследно исчезло. Тёмная волна покатилась по контрольным дисплеям.
В мрачной тишине раздался голос связиста:
— Полковник, спецы докладывают, потерян контакт со всеми «циклопами» в пределах купола. Перестали поступать данные и от сети разведывательных микроботов.
О’Коннел стиснул кулаки, послышалось, что его ладони металлически скрежетнули. Губы вояки беззвучно шевельнулись, наверняка костерит безумных учёных на чём свет стоит — как только довели ситуацию до такого.
— Выпустить наших дозорных «циклопов», вдобавок к институтским, — прорычал полковник. — Усилить патрулирование купола.
Я бросил взгляд на дисплеи, там изображение с уличных камер, увидел, как в воздухе закружился ещё десяток винтокрылых машин. Армейские «циклопы» не в пример нашим: хищные обтекаемые очертания, манёвренные, скоростные.
Я перевёл глаза на О’Коннела. Военный смолчал, но прожёг меня испытующим взглядом и вышел вон.

Ночью приборы зафиксировали, что пелена на защитном колпаке принялась истончаться. Слой опадает медленно и неравномерно, но целые острова вещества прилипли к стенкам намертво. Их соединяют длинные перемычки и прожилки.
Сквозь прорези в завесе разглядели, что центральный выступ всё так же смотрит в небеса, только подрос ещё метров на пять.
Персонал сгрудился у мониторов, все на ноотропах и львиных дозах стимуляторов. Мрачным призраком за их спинами прохаживается полковник. Тот срочно поднял половину своих людей, автоматике больше доверия нет, у орудий и исследовательской аппаратуры по периметру купола дежурят вояки.
К четырём утра на стекле выступил странный рисунок аморфных пятен и изогнутых линий. Взгляды беспомощно скользили по этому художеству: стаи догадок роятся в головах, кажется, что рисунок чем-то знаком, но сходства человеческий глаз уловить не в силах.
Наконец Танака громко хлопнул себя по лбу и молча вылетел из командного центра. Я успел заметить, как японец повернул в вычислительный зал. Ещё двадцать минут протекли в молчанье.
— Это отражение, — прозвучало от дверей подобно раскату грома. Люди синхронно вздрогнули и обернулись.
Такеси с ворохом распечаток прошествовал по комнате, кипа электронной бумаги хлопнулась на стол.
— Эти пятна — пояснил он, — соответствуют интенсивности излучения в инфракрасном диапазоне, которое падает на стенки купола. Отражение в низких частотах.
Через два часа картина начала распадаться. Пятна поползли и расплылись, прожилки разорвались. Казалось, сейчас рисунок исчезнет. Однако картина переструктурировалась причудливым образом, на внутренней стороне стекла словно выткали искусный узор. Тут уж выбирать не приходилось. Компьютерщики остановили симуляцию эксперимента в суперкомпе и загрузили машину расшифровкой неведомой символики.
В долину упал первый солнечный луч, а узоры всё сменялись узорами. Натужное гудение охлаждения в компьютерном зале возвещает непрерывную работу вычислителей. О’Коннел меряет коридор маршевым шагом, лицо застыло глыбой льда, только перекатываются и играют желваки.
Танака первым покинул вычислительный центр и жестом пригласил всех в конференц-зал. Учёные и вояки выстроились вдоль круглого стола, Такеси в молчании застыл у окна. Взгляд скользит по распечаткам, учёный молча почёсывает лоб, в раздумье и нерешительности.
Наконец молвил:
— Поздравляю вас, товарищи! Не знаю, насколько можно считать это «контактом», и вообще — для кого делает свои выкладки эта штуковина… Но то, что мы видим — это математика. Формулировка известных теорий в особой знаковой системе. Причём сразу по нескольку важных результатов в одном и том же узоре. Час назад квазиорг сформулировал теорему Пригожина о минимуме производства энтропии, что можно считать как-то связанным собственно с сутью нашего эксперимента… То есть, возможно, он обращался к нам… А конкретно в данный момент там обе теоремы Гёделя, если вам интересно.

После паузы О’Коннел объявил срочное заседание научного совета, и собравшийся люд начали деликатно выпроваживать из конференц-зала.

Стальной кулак взмыл вверх и с силой обрушился на беззащитную столешницу. Треск разлетелся по залу, по гладкой поверхности побежала глубокая трещина.
О’Коннел грозно засопел, налитые кровью глаза обвели присутствующих. Под его взглядом учёные ощутили, что полковник с радостью порвал бы их на части и спалил напалмом. Кто-то шумно сглотнул, я покосился на звук и обнаружил непривычно бледное лицо Вроцека. Щёки будто присыпаны мукой, а зелень с гребня на черепе поползла, кажется, вниз, заливает лоб. Я тотчас отвернулся, пряча усмешку.
— Ну что? — прорычал О’Коннел. — Вы и теперь будете настаивать на продолжении эксперимента, доктор Кормак?
Полковник зыркнул угрожающе, и Кормак согнулся под тяжестью чугунного взгляда.
— Что вам ещё необходимо, чтобы убедить: никакого контроля над происходящим у вас нет? Чтобы эта штука пробила купол и разлилась по всей долине?
Танака откашлялся деликатно и заметил:
— Прошу вас, поспокойнее, полковник. К чему эти эмоции? Вы прекрасно знаете, что в наших силах в любой момент остановить исследования, изолировать систему, прекратить подачу питательных веществ… А при необходимости, даже без вашего военизированного отряда, Институт в состоянии и уничтожить созданное… гм, существо.
Скрипнули подошвы, О’Коннел на каблуках повернулся к компьютерщику, но японец выдержал взгляд и развёл руками.
— Да-да, — поддержал я. — Не кипятитесь.
На губах Кормака заиграла робкая улыбка, он послал благодарный взгляд.
Военный шумно втянул воздух, потом его грудь медленно опустилась.
— Хорошо. Я вам верю, — спокойно произнёс он. — Но учтите, и у этой веры есть предел. Я, конечно, понимаю, что на пути этой штуковины мощнейшие барьеры и заградительные системы. Но меня очень беспокоит, что потеряна связь со всей техникой внутри купола, а усиливает сомнения тот факт, что никто из вас, господа, не смог предвидеть такого исхода. И ещё. В вашем, вот в вашем же докладе, — сказал О’Коннел, указывая на Танаку, — содержится предположение, что ещё раньше, последние несколько дней, внедрённые в биомассу микроботы могли подавать неадекватные сведения. Ибо они, видите ли, могли стать частью неких обменных потоков внутри «лепёшки», а потому транслировать лишь очень специфические данные, справедливые для небольшой области системы. Иными словами, мы видели нечто вроде дезинформации, а реальное положение вещей оставалось для нас загадкой. Если этот ваш квазиорганизм сумел таким образом «ассимилировать» ваши же микроботы…
Танака промолчал. О’Коннел хлопнул ладонью по столу.
— Ладно, — подытожил полковник. — Совет окончен. Пока что от конкретных действий воздержусь, но если что-то стрясётся…
Тут пол дрогнул. Люди беспокойно завертели головами, брови полковника поползли к переносице. Второй толчок пришёл из глубины, будто ходуном заходили подземные недра. Пол подпрыгнул, нас бросило, как на батуте, к самому потолку. Оглушительный треск расколол воздух, словно лопается земная кора. Завибрировали стёкла в рамах, некоторые испаутинили сети трещин.
— Что за чёрт… — ругнулся О’Коннел.
Из коридора доносятся крики, топот бегущих ног.
Мы бросились к окну. Купола больше нет. На его месте встаёт громадный пылевой гриб. В клубах пыли движется что-то громадное, перетекает за пределы охранной зоны…
Затаив дыхание, смотрели, как квазиорганизм, похожий на рукотворную амёбу, выползает, выливается из экспериментальной зоны. Полужидкий, он быстрым потоком устремился прочь. Накатывающая масса снесла два военных вертолёта, перехлестнула через ближайший холм и устремилась в пустыню.
О’Коннел бросил ладонь к уху, активируя встроенный микрофон.
— Разворачивайте боевые единицы. Переходим к плану С. «Красная» тревога, — прозвучал приказ. — И да, отчёт мне немедленно, как этой хреновине удалось проломить купол.
Кормак бросился к генералу, вцепился вояке в плечо. Тот раздражённо повёл рукой, но учёный повис на плече и болтается, как тряпочка на туше разъярённого носорога. О’Коннел почти силой отлепил Кормака от плеча.
— Вы не посмеете! — прокричал Макнил.
Полковник качнул головой.
— Дело зашло слишком далеко. Вы зарываетесь, доктор Кормак. Не стоит, право… Теперь это, увы, моё дело.
Я тоже тронул ухо, выходя на связь с ангаром спецтехники.
— Ребята. Подготовьте-ка мне транспортную платформу. Да-да, аэровоз, да… Спасибо.
Я быстро зашагал к выходу.
— Скольник! — окрикнул О’Коннел.
Я обернулся.
— Не знаю, что вы задумали… Но поаккуратнее. Мне сообщают, что к обрушению купола каким-то образом причастны микроботы. То ли эта активная среда как-то их перепрограммировала, то ли что… Запрещать вам не могу, но будь моя воля, не пустил вас никуда.
Я пожал плечами.
— Извините, полковник. Я тоже несу ответственность за этот эксперимент и… я должен попытаться.
Я отвернулся и направился в ангар.

Пропеллерная платформа взвихрила султаны пыли, клубы поднялись у меня из-под ног, мир окутала бурая дымка. Я прыгнул в эту мрачную муть, подошвы ударили в каменистую почву. Аэротранспортёр с тонким визгом нарастил обороты, и его угловатые очертания исчезли вдалеке.
Я нетерпеливо топтался на месте, пока оседала пыльная взвесь. Наконец вдали угадался абрис холмов, левее встают дюны с танцующим над гребнями маревом. Пустыня замерла в вечном покое, и у меня засосало под ложечкой: ожидание становится невыносимым.
Скорректировал адаптивную оптику контактных линз, горизонт исполинским скачком прыгнул в глаза. Перед лицом оказался поросший пустынными колючками склон холма, сквозь редкую зелень просвечивают серые камни. Просканировал окрестности. В сердце закралась странная безнадёга: пусто!
Но вот! Земля на макушке дальнего холма зашевелилась, почва задрожала, словно поверхность взламывает гигантский крот. Вершина вскипела пышной пеной, пенистая масса поднялась морской волной и тяжко перевалила гребень.
Я переключил зрение в стандартный режим.
Потоп квазибиологической массы покатился в низину, за первым выступом в долину протянулись два десятка щупалец, каждое метров тридцати длиной. «Усы» принялись заметать неизвестную площадь, грунт под ними шипит и дымится. Подвернувшиеся кустики, чудом вцепившиеся в камни и песок, затрещали в весёлом пламени, и тут же их слизало громадным раскалённым языком.
Следом за разведывательными отростками выдвинулось необъятное «тело». «Лепёшка» за время путешествия подсохла, плоскую «спину» укрыл твёрдый глинистый панцирь. Броня расколота на тысячи блоков, те двигаются, сталкиваются, ломаются с треском. Одни подползают под другие, как литосферные плиты, иные подминают соседей.
Шумно, оставляя вмятую и искрошенную землю, масса влилась в широкую низину.
Я застыл под яростным солнцем, но тело бьёт озноб, а по спине скачут табуны ледяных мурашек. Метрах в пятнадцати очумелой булавой мотается каменное щупальце. С каждым циклом колоссальный маховик приближается, уже вижу трещины, вспухающие бугорки и впадинки на неоднородной «шкуре» существа.
Щупальце с грохотом прокатилось мимо и замерло. Я разглядел, как из-под брюха отростка струится кремниевый расплав, застывает нагромождением камня. Окончание щупа завибрировало, к основанию прокатилась глубокая дрожь. Из верхушки выстрелил фонтан расплава, застыл длинным гибким хлыстом. Хлыст извивается змеёй, та вросла хвостом в камень щупальца. Змея упала на землю и волнообразно заструилась ко мне.
Я дёрнулся, но едва успел отпрянуть: хлыст протянулся к моим ногам. Его конец взлетел, и щуп замер, покачиваясь, как кобра, у меня перед глазами. Ноги мои вросли в землю, стеклянный взгляд уставился на кончик хлыста. Тот расширяется луковичной головкой, на её конце слюдянисто поблёскивают несколько десятков тёмных точек.
«Глаза!» — сверкнула в мозгу безумная догадка.
Световые сенсоры немигающе обползают моё лицо. Что там созерцает эта махина? Понимает ли, кто стоит перед ней?
Беспокойство умерло, нервная дрожь ушла в землю. Я ответил взглядом на взгляд — ищу взаимности. Мой визави не отвёл глаз. Что, чёрт побери, жду от этой твари? Что может она во мне разглядеть? Мы в ней? Друг друга-то не понимаем, людьми называемся по привычке, на деле уже завтра будем принадлежать к разным биологическим видам. Алонсо примется строить своё спланированное постчеловечество, Вроцек отпочкуется в свободно-радикальное плавание по морям автоэволюции. Я тоже стану чем-нибудь эдаким… А потом встретимся через тысячу лет на задворках Вселенной, и будем глазеть вот так друг на друга: что там на уме у кремнийорганической амёбы напротив?
Повинуясь дурацкому импульсу, я поднял руку и протянул вперёд раскрытую ладонь. Замер, кончики пальцев почти касаются глазастого стебелька. Тот качнулся, отодвинулся, бусинки глаз охватили новый объект издалека, чувствительная головка вернулась в прежнее положение.
И только теперь осознал, что воздух, земля, мир вокруг неподвижен. Стотысячетонная туша застыла напротив, то ли в растерянности, то ли в трансе. Рассматривает меня, вдруг возникшего на пути. Ей бы удирать во все жгутики, или чем она там ползает… Что это: любопытство? Нерешительность?..
Я сцепил зубы и ударил со всей дури кулаком по бедру. Боль ворвалась в сознание, приводя мозги в чувство. Что за бред! Уже ищешь в объекте исследования простые человеческие эмоции? Выдумываешь миражи антропоморфизма, за которые так удобно уцепиться и… что? Понять это существо? Вступить в контакт? Или обмануть себя, так удобно признав всё близким и кристально ясным?
С другой стороны, ещё вчера эта хреновина доказывала теорему Гёделя. Почему бы и не…?
Мысли скользят в сознании одна другой безумней, и только на задворках рассудка зреет понимание: надо что-то делать. Играть в гляделки можно бесконечно. Глаза в глаза ни черта не увидать.
И тогда я просто ткнул в чувствительную луковицу пальцем.
Жгут отпрянул, но в следующий миг взрезал воздух со свистом и обвился вокруг моей руки. Предплечье хлестнуло болью. Мышцы, усиленные синтетическими волокнами, напряглись, я потянул на себя. Хлыст подался, но в следующий миг дёрнул в сторону, и тотчас я понял, что все мои биомоды бессильны. Меня повалило с ног, жгутик глубоко впился в кожу и потащил за руку по земле. Камни больно пихаются под рёбра, штаны тотчас исполосовало в клочья, колени разодрало в кровь.
Невесть откуда ко мне устремился ещё десяток хлыстов, похватили. Щупальца воздели меня над землёй, туго спеленали. Я зарычал от боли, мозги туманит злость, но поднимаюсь всё выше. Бросил взгляд вниз: земля виднеется метрах в пятнадцати, впереди горбом встаёт каменная спина квазиорганизма.
Чувствительные жгутики назойливо щекочутся под одеждой, обшаривают тело до миллиметра: каждый волосок и складочку кожи. Ещё один вновь повис перед лицом и уставился прямо в глаза.
И тут я приметил пять пятнышек над барханами. Те выросли, солнце сверкнуло на серебристой броне. Полиморфные линзы вновь сменили фокусировку, и я разглядел: армейские циклопы! Автоматические разведчики. Теперь они, однако, выглядят ещё более хищно: к брюху каждого прилепилось по ракете с увесистой боеголовкой. Энциклопедический модуль носимого компа тут же выдал: кумулятивные заряды, марка такая-то, шифр, код…
Не знаю, понял ли квазиорг мою мимику в ту минуту, но замешательство в моём лице он как-то прочитал. Глазастый стебель дёрнулся в направлении моего взгляда, следом навстречу циклопам выстрелили два десятка щупалец потяжелее. Автоматы уже поравнялись с «лепёшкой», я слышал, как взвыли винты, блестящая пятёрка рассеялась и ушла в манёвр уклонения. На следующем круге двое пошли в атаку.
Идиоты! Они решили его уничтожить!! Вот сейчас, когда уже точно ясно, что перед нами не бессмысленное скопление материи, когда почти установлен контакт!..
Я задёргался в путах, но мои усилия «амёбу» не впечатлили. Опутавшие меня жгуты дёрнулись небрежно, мною тряхнуло, как игрушкой, и тут же крепкие объятия раскрылись. Я полетел кувырком, и мельком успел увидеть, как отлепляется снаряд от брюха ближайшего циклопа.
Боком меня ударило о камни, по инерции протащило по земле, оставляя глубокую борозду. И тут позади грянуло.
Боеголовка разлетелась осколками бесформенного металла, высвобождая смертоносное огненное семя. Направленный удар сокрушил броню квазиорганического монстра, в туше осталась глубокая воронка. Следом в чёрный провал нырнула вторая ракета.
Через боль в покорёженном теле всё-таки поднял голову, тяжёлую, как свинцовая болванка. Я услышал, как из недр самоорганизованной материи доносится странный звук, похожий на вой турбин. Из воронки, проделанной снарядами, вздымается угольно-чёрный дымный столб. Чудище забилось в конвульсиях, колоссальные щупальца взлетают многотонными кувалдами и молотят в землю. Циклопы всаживают в тушу снаряд за снарядом, как только кончились ракеты, перешли к мелкокалиберным боеприпасам.
Вдалеке раздался гул вертолётных винтов. Видимо, молодчики О’Коннела решились приблизиться к твари. Но я понял и без того: это конец. Чем бы ни был наш квазиорганизм на самом деле, для него всё кончено. Разрушение проникло глубоко во внутренние слои тела, нарушив тонкий обмен веществ, разбив хрупкий выстроенный порядок. Я видел агонию этого существа.
И если, как и думал Кормак, у этой твари было сознание и разум, то, должно быть, в безмысленную темноту мы обрушились одновременно.

Я очнулся в ослепительно белой пустоте, расфокусированное зрение сливает мир в единый мазок кисти безумного импрессиониста. Наконец мозг вроде бы справился с бедой и прорисовал в отдалении стены и потолок больничной палаты.
Прислушался к телу и удивился: всё на месте. Нервы молчат, блаженствуют, по ощущениям из повреждений — разве что синяк где-нибудь на пятой точке. И вот тут осознал: всё кончено.
Я ожидал кого угодно, но из белой дымки вынырнул почему-то Танака, о котором вспомнил, лишь увидев знакомое узкоглазое лицо. Компьютерщик склонился и произнёс.
— А, пришли в себя… Зря вы всё-таки, Андрей Николаевич. Уверен, Кормак не такой уж фанатик, понял бы и простил, если б не стали жилы рвать ради его эксперимента. Да и как-то ни к чему оно всё…
Я вздохнул и вымолвил сухими губами:
— Его убили?
Танака медленно кивнул.
— Эх… — с сожалением протянул я. — Прав был всё-таки Алонсо. Раньше надо было. Не так было б обидно за упущенные научные перспективы…
Такеси отмахнулся.
— Забудьте вы об этом испанце. Не видит он ничего и не понимает. Собрался, идиот, строить план автоэволюции, вести всех разом в светлое будущее, по единому шаблону. Мало ему было Вроцека перед глазами, так ведь держался за свою концепцию, пока не довелось пообщаться с разумной кремнийорганической амёбой.
— Да, — ответил я. — Но здесь он всё-таки прав. Согласитесь ведь, обидно терять такого чуждого брата по разуму уже на пороге контакта! Мог быть исторический день…
Танака откинулся на спинку стула и оглядел меня издалека. Губы японца растянула тонкая улыбка.
— Ну какой ещё день? И вы туда же, доктор Скольник! Ну какой исторический день, скажите на милость. Оглядитесь!
Я нахмурился.
— Что вы имеете в виду?
— Хех… Ну вот вы знаете, Андрей Николаевич, например, почему под полковником О’Коннелом ступеньки прогибаются и гнутся, и как он кулаком столешницу каменную в крошку расшибает? И на металлодетекторы с опаской поглядывает?
Мои брови поползли на лоб, я честно и недоумевающе мотнул головой.
— Вот! — продолжил Танака. — А у него между тем метаметаллический эндоскелет с сервоусилителями. Ну вот скажите, чем он вам не разумная амёба?
Я выдавил улыбку, но промолчал. Танака продолжил рассуждать:
— Ну и подумайте сами. Это же ведь вопрос десятка-другого лет. Ещё немного, и мы с вами станем отличаться больше, чем Кормаков квазиорг — от нас. И это, по сути, уже случилось, уже предрешено. У нас в этом плане каждый день — исторический, и не надо ждать никаких подарков небес.
А все эти игры… Создать живое из неживого, сотворить жизнь, переплюнуть господа-бога… Нет, я не спорю, захватывающе, интересно. В перспективе, возможно, даже полезно. Но в плане философского экстаза от контакта с иным разумом это никуда не годится. Это забавы дремучего варвара, который вроде бы уже и не верит в могучие силы, сотворившие его из праха и глины, но по инерции тягается с ними, пытаясь удовлетворить свою тягу к всемогуществу. Это очень неумно, когда подобные разумные амёбы живут, ходят и беседуют с вами каждый день.
Танака умолк, принялся почему-то рассматривать собственные ладони. Я ждал новых откровений, но японец будто ушёл в себя, и тогда молвил я:
— Такеси, а помните, в старой фантастике герои мчались на другой конец галактики, ходили по неизвестным планетам, ныряли в чёрные дыры… и только в далёких-далёких глубинах Вселенной находили таких вот разумных амёб. С которыми неизменно не удавалось договориться, они были слишком другими. Чужими и неконтактными.
Танака задумчиво смерил меня взглядом и кивнул.
— А теперь, — продолжил я, — вы говорите, даже собственными силами создавать таких амёб — моветон. Ну совсем распоясались, с жиру бесимся! Завтра, видите ли, сами станем такими вот чужеродными элементами, и непонятно, как друг с другом станем общаться… Так что идите-ка вы, Такеси, идите, а мне надо выздоравливать, я больной, а на мне Институт.
Японец рассмеялся.
— Погодите, Андрей Николаевич, так вы же здоровы! Подсадки синтетической кожи, добрая доля клеточной медицины от доктора МакМиллан… Вам пора возвращаться к работе, там вас О’Коннел уже пятые сутки дожидается, нужно уладить какие-то формальности.
— Нет-нет, доктор Танака, всё не так. Идите. Прошу вас. Мне надо выспа… то есть обдумать несколько крайне важных проблем.
Такеси вновь рассмеялся, кивнул понимающе. Он поднялся со стула, и стук шагов возвестил, что компьютерщик покинул палату.
Я откинулся на подушки, закрыл глаза и стал представлять себя громадной мыслящей амёбой, которой предстоит уладить несколько крайне важных формальностей с киборгизированным пост-приматом. Всё-таки уже завтра разговаривать с полковником О’Коннелом…

Смотрите также:

Сообщить об ошибке