Публикации Форум

03 декабря 2016, 19:00Просмотров: 201

ЗАМОРОЗКА

Автор: Алексей Васильев

1. All in
Столешница, размером с Антарктиду, зависла на уровне пояса. Ножек нет, но черная плита недвижима, будто под ней не пустота, а железобетонное основание. Кресла такие же: прочно впаянные в воздух сиденья со спинками, обшитые твердой, как мрамор красно-коричневой кожей. Люди сидят, поджав ноги: если стол, во исполнение законов гравитации, упадет…
Но стол не двигался. Архимед вполне смог бы использовать его, как точку опоры. Отполированная чернота бесстрастно отражала бледные лица.
— Неуютно, конечно, — сказал Торгвальд Лютенсвен. — Дизайнеры старались недостаточно. Хотя, попытка была неплохая…
Собравшиеся заулыбались, оценив шутку, понятную только им.
— Увы, люди прилагают слишком мало усилий, к чему бы то ни было, — продолжил Лютенсвен. — Слишком… но, как полагаю я, и как полагаете вы, это можно исправить. Сегодня все мы подпишем Контракт и нам ничего не останется, как доказать нашу теорию практикой. В противном случае… а нет никакого случая! Нам достаточно всего лишь… — всего лишь! — как следует постараться, чтобы исполнить пункты Контракта, и… уцелеть.
Контракт — результат наших общих долгих раздумий. Я должен спросить: есть среди вас те, кто решил отказаться подписывать его?
Торгвальд подчеркнуто медленно обвел взглядом зал.
Люди молчали.

…С младенчества он жил в крохотном, укрытом от мира далекими северными лесами храме, чьи немногочисленные обитатели считали себя наследниками Ордена Иллюминатов, и его податливый, как комок сырой глины разум вылеплялся, подчиняясь, будто пальцам гончара, речам настоятеля Игнатия.
Годами тот разворачивал перед послушником картины, написанные недобрыми красками: о незнакомой далекой жизни, состоящей из тщеты и бесцельной суеты, о грехах и падении человека, о том, что в этом сумрачном кошмаре нет места справедливости, счастью и радости.
Долгое время Торгвальд впитывал речи Игнатия, и звучащие в них мрачные, безнадежные ноты, и неизвестно, какую окончательную форму принял бы разум, питаемый столь скудной для развития пищей, но за гончарное дело взялся вернувшийся из добровольного многолетнего отшельничества Демокед.
Ярый приверженец аскезы, он в рассуждениях о несовершенстве мира шел гораздо дальше Игнатия, но в его речах сверкала надежда: Демокед не только обличал земную жизнь, но также поведал Торгвальду о рае, скрытом за сияющими вратами, и о возможном его достижении, через многие испытания на долгом пути.
Тысячи новых видений и образов озарили мрачные бездны. Рай представился Торгвальду в виде необъятных пространств, под небом цвета летнего заката, в котором одновременно и солнце и звезды и луна. Он видел долины, подернутые волнующей бледно-сиреневой дымкой, похожие на те, что изображены в богословских книгах, призрачные очертания далеких гор и нежно-зеленые поляны, где текут голубые ручьи, а по берегам высятся серебристые сосны. В закатном небе вспыхивают чудесные видения и влекущие миражи.
Живут в раю лишь достойные: не люди, а титаны в сверкающих одеждах, исполненные невероятных замыслов. Жизнь же их так не похожа на жизнь людей, описанную Игнатием, как не похожи закатные долины и серебристые сосны на мрачные тесные поляны, окруженные зловонными болотами.
И он, Торгвальд, по словам Демокеда, не жалкое уродливое существо, не вечный, как утверждал Игнатий, позор этого отвратительного мира, а тот, кто может прийти к сверкающим воротам, тот, кому они откроются.
Надо лишь найти в себе силы, нужно как следует постараться.

…Он был готов на любые лишения и испытания, могущие встретиться на дороге, указанной Демокедом. В долгом пути к вратам рая он теперь ясно видел предназначение, смысл своего никчемного земного бытия.
Под руководством Демокеда Торгвальд отправился в путь.
Великие службы стал совершать он, взваливая на себя все новые и новые тяготы: так требовал Демокед. В глазах отшельника всегда сверкало неукротимое пламя, он постоянно томился жаждой борьбы с собой, грезил укрощением духа и испытанием воли, — необходимыми условиями движения в чудный сверкающий мир.
Торгвальд начал с того, что на долгое время отказался от пищи, а количество воды, выпиваемой в день, сократил до ковшика из ладоней. И если он расплескивал ее, не набирал новой. Но этого явно было недостаточно, чтобы явить во всей полноте свое желание достичь сверкающих врат рая, доказать, что он достоин другого, лучшего мира. Все, чего бы он ни совершал, казалось ему слишком малым: Демокед, искушенный в аскезе, мог много больше. Путь к вратам рая должен изобиловать трудностями, уверял он. И Демокед придумывал себе все новые и новые испытания.
В течение долгого времени они состязались в отказах от важных составляющих существования, от того, без чего оно становится невыносимым, невозможным, и каждый раз Демокед выходил победителем. Несомненно, он прилагал больше стараний и находился гораздо ближе к вратам рая, чем Торгвальд.
Во что бы то ни стало, он должен сравняться с ним!
Он отказался от еды на больший срок, чем позволял себе Демокед и, вдобавок, еще сократил количество выпиваемой воды. Теперь в день он выпивал только то ее количество, что умещалось в одной ладони.
Когда Демокед, не желая уступить, ограничил себя тем же, Торгвальд стал брать воду не из ручья — из болота, вонючую, гадкую, кишащую какими-то мелкими тварями. Демокед в ответ лишился себя тепла. В любое время и любую погоду теперь он был обнажен, и не смел подолгу задерживаться в тепле. Торгвальд на это лишил себя значительной части сна — и разрешил себе для короткого отдыха только каждую третью ночь.
Демокед запретил движение — и почти все время неподвижно сидел на склоне холма. Зимой его по плечи заносило снегом.
Торгвальд отказался от речи, кроме утренней молитвы и нескольких необходимых фраз по вечерам.
Демокед избегал отдыха — а так как и движения себе не позволял, чтобы тело не было в праздности, он закидывал на плечи мешок, полный камней и туго затягивал лямки. Теперь всегда его тело находилось в страшном, мучительном напряжении.
Торгвальд залепил смолой уши, отобрав у себя слух.
Игнатий и остальная братия с содроганием наблюдала за состязанием двух аскетов, устремившихся в рай.
По просьбе Демокеда, ему сшили из кож тугой, непроницаемый для света колпак, и он закрыл им глаза.
Торгвальд, с отчаянием сознавая, что по-прежнему недостаточно усерден, лишил себя легкости дыхания. Он срезал тонкий тростниковый прут и привязал к ногам тяжелый камень. Потом он погрузился в ручей и провел на илистом дне долгое время, дыша сквозь узкую трубку. Поднялся лишь для того, чтобы срезать новую.

Со времени первых шагов прошло два мучительных года, но на третий Торгвальд, надорванный непосильной ношей, слег и три месяца жизнь его едва тлела. Нелегко пришлось и Демокеду, но все же он оставался на ногах и продолжал продвигаться к сверкающим вратам!
Поэтому, едва Торгвальд почувствовал в себе биение жизни, он вновь ступил на этот нелегкий путь. Помешал Игнатий: храм был слишком стар и обветшал, и настоятель требовал необходимой для его восстановления работы, уверяя, что она — еще одно необходимое условие пути.
Теперь ежедневно Торгвальд ходил по болотам к далекому лиственничному лесу и там до изнеможения валил могучие деревья, обрубал сучья, обтесывал, когда же падал от усталости, ползком волок бревна к храмовому холму. В день он доставлял по пять таких бревен, и если не успевал, волок их ночью, при свете луны или зари, в кромешной тьме, в рассветном сумраке или в сиянии покрывших холм снегов.
Демокеду тоже пришлось трудиться над восстановлением храма, и Торгвальд, с ликованием видел, что в этом деле непобедимый аскет ему уступает. Созидание давалось ему гораздо большим трудом, чем аскетические подвиги.

Однажды их обновленный храм посетило несколько человек из далекого цивилизованного мира, о котором до этого Торгвальд знал лишь со слов Игнатия.
— Изувер! Нет никакого рая! — смеясь, сказал Торгвальду один из них.
Имя его звучало так же скверно, как он себя вел — Журналист. Так диковинно его прозывал Игнатий, сам человек называл себя по-другому.
— Я напишу о тебе, — говорил он Торгвальду. — Ты был где-нибудь, кроме этого леса? Ты видел настоящий мир? Думаешь, вокруг тебя настоящий мир? Ты дикарь! Изувер! Что скажут люди? Подумать только! Давай, я тебя фотографирую на фоне этих болот.
Он еще долго дразнил его непонятными речами, но Торгвальд стерпел. Он знал, что этому Журналисту никогда не достичь рая. Он прибыл в храм из лживого, несовершенного мира и в него и вернется.

— …Со временем пришло понимание, что как бы я ни старался, все-таки, этого слишком мало, — сказал Торгвальд, окидывая взглядом людей, сидящих с поджатыми ногами на застывших в воздухе неудобных креслах. — Те слова, все же, заронили семена жуткого подозрения, что никакого рая нет. Есть только этот мир. И это означало, что существует риск никогда не достичь сверкающих врат. А риск — это лишь результат недостаточности усилий. Семена проросли, я покинул храм и настоятеля с Демокедом, и с того времени тратил жизнь не на разрушение крохотного себя, а на большое строительство. Сейчас я располагаю властью, технологической мощью, ресурсами и людьми. Тех, прежних усилий для этого оказалось бы недостаточно, хотя когда-то я полагал, будто делаю все, что могу. Хорошо, что разум мой не успел окаменеть до прибытия в наш далекий северный храм этой экспедиции.
Человек может неизмеримо больше, чем мог тогда я. Путь к вратам должен быть преодолен, во что бы то ни стало. И если рая нет, мы сами сотворим его!
Здесь и сейчас собрались те, кто думает так же. Мы долго искали друг друга по всему миру, и чтобы найтись, всем нам пришлось, как следует, постараться, — Торгвальд улыбнулся. — Контракт — гарант того, что начиная с сегодняшнего дня, с этой самой минуты мы будем стараться сильнее. Мы приложим такие усилия, что никто не сможет сказать, будто можно совершить еще больше.
Мы подписали Контракт добровольно. Мы знаем, что нас ждет в случае его несоблюдения. Среди нас — лучшие представители человечества — ученые, инженеры, философы, художники, творцы. Наши банковские счета и счета членов наших семей заблокированы. Все наше имущество заложено. В наших телах неизвестный нам препарат, и он убьет нас, если мы не введем также неизвестное нам противоядие. Сейф с ним откроется только по выполнению первого пункта Контракта: это — создание необходимых философских, экономических и политических систем, технологий первой ступени. Противоядие обезвредит препарат, но само убьет нас через некоторое время, если не ввести новое — по выполнению второго пункта: создание философских, экономических и политических систем и технологий второй ступени. И так будет продолжаться, пока не исполним десять пунктов Контракта. По достижению личного бессмертия нам придется найти новое средство, взамен яда, и продолжить работу над остальными сорока семью пунктами. Мы достигнем результата. Мы — в начале пути, хотя когда-то мне казалось, что я уже прошел достаточную его часть.

2. Голова
Визжа от первобытного восторга, степняк неистово рубил кривой широкой саблей; крепкий конек под ним хрипел, кусался, напирал. Кобыла, сраженная вражьей стрелой, пала в самом начале, меч давно выбили из рук.
Вот она, смерть, промелькнуло.
Садовский упал. Степняк, не переставая визжать, легко спрыгнул с конька, замахнулся. В руках уже не сабля, а длинная колючая веревка. Он быстро и ловко опутал Садовского, свободный конец веревки намотал на руку. Потом с лютым хохотом помочился, старательно метя в лицо, и вскочил на конька. Снова выхватил саблю и, дико взвизгнув, до крови кольнул его в задницу. Необоримая сила сдавила, размазала, а останки поволокла по острым камням.
Но он еще жил, когда привязывали к иззубренному, в бурой корке столбу, видел, как сбегается кровожадно толпа. Уродливые степные женщины швыряли в него палки, царапались и плевались, а из шатров выходили свирепые воины, и каждый держал короткий, сильно изогнутый лук. Первая же стрела ударила в грудь.
Его пронзила непереносимая боль, она трескуче разорвала потемневший мир, как кусок плотного черного ватмана, Садовский закричал и… проснулся от собственного крика и жуткой, раскаленной боли в груди!
Сердце, сразу понял он. Третий инфаркт.
Боль не давала думать, действовать, спасаться. Она выпустила жгучие щупальца по всему телу, обвила, сжала легкие.
Таблетку!
Руки не слушаются, они словно полые резиновые трубки, безвольно мягкие, непослушные.
Быстрее! Быстрее!
Сперва дотянуться до брюк, висящих на спинке стула.
Какая страшная боль!
Садовский судорожно хватал ртом сгустившийся воздух, всеми силами пытаясь удержаться в сознании.
Короткая огненная судорога, неловкое движение и брюки упали на пол.
За что так!?
Садовский отчаянно барахтался на липких простынях, пытаясь перекатиться через край кровати. Его начало рвать.
Где эти чертовы брюки? В их кармане — спасение.
Неимоверным усилием Садовский смог опрокинуть себя с кровати.
В какую сторону ползти? Ничего не видно!
Часто пульсирующая боль выпускала быстрые, жгучие метастазы, еще миг и…
Кажется, нашел стул. Брюки должны где-то рядом… Только бы таблетка не выкатилась.
Вот они. Теперь найти карман.
Сколько карманов? Три?
Господи, какая же боль!
Попасть онемевшими пальцами в карман невозможно. Есть в нем таблетка или он ее не чувствует?
Где другой карман?
Вторая попытка.
Нашел!
Борясь с тошнотой, Садовский принялся судорожно сглатывать. Невероятным усилием ему удалось протолкнуть застрявший в горле тугой шершавый комок . Теперь захватить, удержать, поднести ко рту таблетку в осколке пластиковой аптечной упаковки.
Разгрызть скользкий пластик, что как раковина, оберегающая бесценного моллюска.
Разгрызть, чтобы почувствовать сладость нежнейшего деликатеса!
Садовский из последних сил двигал челюстями, но капсула выскальзывала, он подталкивал ее языком, но она снова вывертывалась, пряталась где-то во рту. Он все толкал ее чужим, непослушным языком, и вдруг почувствовал, как проклятая горошина проваливается в горло.
Почему так?!
Задыхаясь, он схватился за горло. Сознание стремительно его покидало. Пальцы нащупали широкий кулон, который он не снимал с шеи уже много лет. Он одел его еще до первого инфаркта, но никогда не пользовался. В последний миг жизни Садовский сунул его в рот и сдавил челюсти.
«Это легче, чем…»
Он умер, не успев додумать.

Сигнал!
Представитель Казахстанского отделения Центра Крионирования Рахат Селикбаев в великом изумлении поднял взгляд. Он прозябал на своей скромной должности уже полтора месяца, и вопросы карьеры беспокоили все больше. Рахат был молод и нетерпелив, и ему казалось, он чахнет на своем посту уже много лет и скоро состарится, одинокий и желчный. Он кликнул на паузу и достал телефон.
На экранчике выскочило окошко победного красного цвета. Вызов, координаты, предположительное время смерти…
«Наконец-то кто-то умер», — думал он уже на бегу.
Слетев по узкой лестнице, Рахат выскочил во двор и прыгнул на скутер. Левой он судорожно пытался попасть ключом в щель стартера, правой набирал номер гостиницы, где только что умер, подавившись таблеткой, Геннадий Садовский, командировочный из Москвы.

— Центр Крионирования. У вас зарегистрирован гражданин России Садовский? Он только что умер. Я не… вас должны были предупредить, наши клиенты всегда сообщают. Да, срочно проверьте. Скорее всего, у себя в номере. Наш представитель будет у нас через… в течение часа. Если есть лед, обложите им тело. Достаньте из холодильника! Ну и что! Кубиками, значит, обсыпьте! Из всех холодильников. Быстрее!

— Это Рахат. У нас труп, диктую координаты. Машина на выезд. И быстрее! Жду вас через двадцать минут.

— Нужен самолет до аэропорта, срочно. Как нет? Кто? Какой еще депутат из областного? Какая рыбалка? Пусть возвращает срочно! Кто выпустил? Я сообщу руководству! Сколько ждать? Черт. Кто-нибудь летит в скором времени до Астаны?

— Здравствуйте. Это из Центра Крионирования. Нужен один билет до Москвы. И багаж.

— Казахстанское отделение, Рахат Селикбаев. У нас клиент, в двадцать десять буду в Москве, в Шереметьево, встречайте.

Скутер взревел и прыгнул в степь.
К маленькому аэродрому они прибыли одновременно — машина с клиентом и Рахат. Вот только не было на аэродроме маленького кукурузника, принадлежащего Центру, ввиду вопиющего нарушения всех и всяческих правил. Расслабились! Полетят сегодня головы… но не его, не Рахата!

— Это частный рейс, — сочувственно сказал толстый коротышка в квадратных очках. От него зависело многое — и он словно бы стеснялся отказывать. Но отказывал.
— Понимаете… человек умирает… это же не…
— Это частный рейс, — повторил коротышка и развел пухленькими ручками. — Наши клиенты не согласятся. Свадьба у них, прилетали на озера. Как вы себе представляете?
— Но ведь человек умирает! — настаивал Рахат.
— Он уже умер, — грустно изрек коротышка.
— Он умрет, если мы не доставим его сегодня в Москву.
— У людей свадьба, — мягко напомнил очкастый.
— Он умрет!
— Он уже умер, молодой человек!
— Можно мне поговорить с вашими клиентами, попробовать их убедить?
— Не стоит, право… у них свадьба, это — очень большие люди из Астаны. У меня будут проблемы…
— Вы не понимаете? У нас человек! Это вопрос жизни и смерти! Руководство моей компании — тоже большие люди, к тому же не из Астаны, а из Москвы. Думаете, чьи люди больше?
— Но…
— С дороги!
— У людей свадьба! — причитал коротышка, едва поспевая за Рахатом. — Вы понимаете? Свадьба! А у вас — труп!
— Контейнер! — возражал на бегу Рахат. — Вы не говорите, что в нем — наш клиент. Скажите, например, что это какая-то деталь для самолета, или эксклюзивная мебель для директора аэропорта Астаны.

— Шкаф? А почему его привезли на скорой с мигалками? — спросил Арман, брат жениха.
— Знакомый помог, сейчас трудно машину найти. Он в скорой работает, — сказал Рахат. — Подкинул вот…
— На цинку похоже, — недоверчиво заметил Куткен, свидетель.
— Да шкаф там! Из красного дерева…
— Ну, в любом случае, у нас нет места, — сказал Арман. — Подарки везем.
— Подарки мы вам доставим следующим самолетом. Понимаете, произошла случайность… один чиновник…
— Нам это неинтересно, — сказал свидетель. — Вы понимаете, о чем просите, вообще? Плевать нам на шкаф из красного дерева.
— Но ведь это шкаф директора аэропорта…
— Хоть папы римского.
— Погоди-ка, — сказал Арман. Он достал телефон.
— Кобыланды? Привет. Это Арман. Да, спасибо. Я по вопросу. Насчет твоего шкафа из красного дерева…

— Что там у тебя? — гневно спрашивал свидетель. — Что?
— Там человек… он умирает.
— Умирает? Или умер?
— Есть шанс… я — представитель Центра Крионики…
— А, морозяки! — нехорошо засмеялся Арман. — Вы издеваетесь, да? Вы нам на свадьбу труп притащили? Вы хотите, чтобы труп летел с нами?
— Он же испортится, — упавшим голосом сказал Рахат.
— Это же не пельмени! — заорал Куткен. — Это труп! Труп! Пошел вон!
— Разрешите хотя бы мне полететь, — взмолился Рахат. — Мне одному! Я должен сообщить компании о потере клиента лично…
По щекам его потекли слезы отчаяния.
— Нет! — отрезал свидетель.
— Да пускай летит, — сказал Арман. — Только чтобы никому не говорил, о чем ты сейчас нас просил. Понял?
И он громко расхохотался.
— Понял!
— Вылет через полчаса.

— Через пять часов в результате необратимых повреждений головного мозга личность будет утрачена более чем на пятьдесят процентов, — сказал медик.
Рахат кивнул.
Он знал, самый большой страх клиента — страх «проснуться» после заморозки другим. Повреждения мозга, полученные в результате неизбежной при заморозке кристаллизации, восстанавливаются, как и все прочие повреждения. Если только их сумма не превысит некую критическую массу. Если это случается, человек не только теряет память, после восстановления разные отделы его мозга начинают работать по-другому. А клиент хочет оставаться собой. Он не хочет дарить жизнь той личности, что вселится в тело после него. Он хочет жить сам, именно тем, кем себя ощущал до смерти. Он требует, чтобы после разморозки сохранялось не меньше пятидесяти процентов его личности. Он хочет остаться собой хотя бы наполовину. Не меньше, чем наполовину! В противном случае компания лишается огромных выплат, за несоблюдение условий заморозки. Она получает крохи, которые едва покрывают связанные с доставкой и крионированием клиента расходы.
Человек, решивший стать клиентом Центра, должен быть состоятельным человеком. Таким, кто никогда не умрет от инфаркта где-нибудь в захолустной гостинице. Таким, которого легко транспортировать. Такой человек вполне может позволить себе клонированное или искусственное сердце. Среди клиентов Центра Крионирования почти все — неизлечимо больные, но почти нет сердечников. Сердце — редкая причина смерти среди людей, могущих позволить себе услуги Центра. Обычно, клиент сам приходит в Центр по настоянию врача, когда болезнь начинает брать свое, когда с уверенностью можно сказать, когда он умрет. Кривая Сергеева-Левина ему в помощь — график будущих достижений медицины, где указаны неизлечимые болезни и предполагаемые даты побед над ними. Умирая, клиент знает предполагаемую дату разморозки. График Сергеева-Левина до сих пор ошибался редко и незначительно — плюс-минус два года. Знал он и время, когда медицина научаться размораживать людей. Случалось и так, что вылечить клиента уже могли, а разморозить — нет.

Садовский не был состоятельным клиентом.
Еще до первого инфаркта он застраховал свою жизнь на большую сумму — достаточную, чтобы оплатить заморозку. Получателем выплат выступал Центр Крионирования. Этот случай породил множество споров — жульничество или нет? С одной стороны — факт смерти, что будет зафиксировано в присутствии представителя страховой компании, с другой — право на разморозку и новую жизнь. Но пока что закон считал крионированных людей — мертвыми, так что страховщикам не подкопаться.
Клиент восхищал Рахата. Он отчаянно боролся за жизнь — обладая неважным здоровьем и такими же неважными финансовыми возможностями, пустился на хитрость; он подавился таблеткой, когда пытался пережить инфаркт, но даже тогда не сдался! Клиент что надо. С него стоило брать пример, бороться так же отчаянно.
Клонировать сердце — недолго, беда в том, что позволить себе это Садовский смог лишь после смерти и выплаты страховки. Теперь ему только ждать, когда его смогут разморозить. Немного сложнее с восстановлением повреждений мозга.
— Отрежем ему голову, — сказал Рахат. — Тело доставить не успеем. На самолет с большим контейнером не возьмут. Им не нужен труп. Но мы можем сберечь мозг. Нужен малый контейнер! В контракте у него не оговорено… Клонирование тела по графику Сергеева-Левина будет возможно через два года. Все равно, к тому моменту размораживать еще не научатся. Так что не думаю, что он будет жаловаться. А мы успеем до того, как повреждения нарушат его личность больше, чем наполовину. Иначе нас ждут крупные штрафы — сумма, которую выплатит страховая компания, недостаточна, чтобы покрыть расходы на пребывание клиента в клинике Центра. Убытки вычтут с нас.
— У нас нет инструмента, — сказал медик. — Малый контейнер есть, а инструмента…
— Да вы там что, совсем обленились? — зло ответил Рахат. — Я сообщу руководству! Что есть, чем можно отделить ему голову?
— Скальпель? — неуверенно сказал медик.
— Быстрее. Времени очень мало. Пилите!
— Мне потребуется помощь.
— Говорите, что нужно!

— Я готов.
— У вас там не труп случайно? — подозрительно спросил Арман, показывая на объемистую сумку.
— Нет, — сказал Рахат. Девятым валом на него накатило неожиданное вдохновение: — Там сейф с документами умершего. Это важный чиновник из Москвы. Зря вы его не взяли… Может, еще…
— Никаких еще. У нас свадьба.
— Ладно, я понял. Не повезло парню…

В сумке, в специальном контейнере лежала отрезанная наспех голова Садовского. К которой в будущем пришьют новое тело, в котором будет новое сердце. Если график Сергеева-Левина не обманет. А его, Рахата, наверняка ждет повышение по службе.
Он мечтательно улыбнулся и посмотрел в иллюминатор на золотое море облаков.

3. Спутник
Григорий Хорошев бултыхался в двух метрах над полом, старательно прижимая ко рту пакет, слишком широкий, чтобы содержимое не пыталось выплыть наружу. Куски завтрака летали по отсеку. Жидкие ошметки рвоты стремились принять круглую форму, чем напоминали зарождающиеся планеты. Куски желчи и носовой слизи были туманностями. Мелкие капли пота — космической пылью. Себя Хорошев вообразил злобным абсолютным разумом, не желающим эволюции мироздания и вооруженным черной дырой — пакетом, откуда поглощаемая Вселенная упрямо норовила выбраться.
Видел бы меня кто-нибудь сейчас, думал он. Что бы сказала Мари? А Непогодин? Надеюсь, здесь нет камер. В первый день заболеть космической болезнью и ловить свою блевотину! Непременно просочится в массы…
Наконец, Вселенная была побеждена. В отсек вернулись астронавты, тактично пережидавшие апокалипсис в грузовом трюме. Голова еще болела, но приступов рвоты не было, и Григорий скромно парил в углу, стараясь быть незаметным. Все делали вид, что не обращают на него внимания.
— Не переживайте, — только и сказал Жан-Пери. — У многих так. Хуже, когда это выясняется еще на Земле. Кому-то даже полеты запрещали.

Хорошев боялся, что сообщат на Землю, и тогда — никакого выхода. Следующие три дня он старался казаться бодрым, здоровым. Голова болела не переставая. Особенно — в ночь перед выходом, проведенную в барокамере, избавившей кровь Григория от азота.
За час до выхода разболелась так, что он сам едва не отказался. Перед глазами плыло, снова его затошнило, но впереди ждал черный космос, и Хорошев перетерпел.
На вопросы о самочувствии отвечал одинаково:
— Все хорошо, чувствую себя отлично. Немного волнуюсь.
И выход состоялся. Первым шел Голубев — он должен был сопроводить его к Станции. Через пять минут после него, Григорий мягко, как учили, оттолкнулся ногами и нырнул в бездонную черноту. В ней, в десятке метров от корабля висел освещенный Солнцем кусок Станции, справа змеился пунктир троса, связывающего Голубева с кораблем. Трос пропадал в тех местах, где на него падала тень Станции.
Несмотря на боли, несмотря на волнение (может, первое и второе аннигилировали друг друга), Григорий действовал в точности по инструкции, аккуратно, четко, как робот, и вмешательство Голубева не понадобилось. Он быстро достиг открытого люка Станции, попав в шлюзовую камеру. Следом в ней появился Голубев, задраил внешний люк. Через минуту, когда выровнялось давление, открыл другой — внутренний. Они вплыли внутрь Станции, Голубев включил кислородный компрессор, после чего пришлось подождать, пока он насытит Станцию.
— Отлично, — сказал Голубев, отстегнув шлем. — Все в порядке. Не скажешь, что это для вас — первый раз. Я возвращаюсь. У вас есть сто восемьдесят минут. Кислорода здесь немного.
— Спасибо, — ответил Григорий. — Думаю, успею.
Голубев кивнул, улыбнулся и показал большой палец. Люк за ним неторопливо закрылся, Хорошев остался один.
Устройство и оборудование Станции было знакомо по земным макетам. Не медля и не обращая внимания на вернувшиеся трескучие боли в голове, он принялся за работу.

Станция предназначалась, в основном, для изучения реликтового излучения и радиационных поясов Вселенной. Она была начинена аппаратурой, в разработке которой когда-то принимал участие сам Григорий. Станцию признали неудавшимся проектом. Она исключала возможность стыковки с собой как новых орбитальных кораблей типа Русь, так и старых Союзов, на котором прибыл Хорошев, принимала только сомнительные Аресы. Космонавтам приходилось добираться до Станции «вплавь». Сегодня — последний визит человека на Станцию. Через месяц ее, вместе с оборудованием затопят в Атлантическом океане.

Григорий работал второй час. Каждые десять минут он связывался с кораблем, сообщал, что все хорошо. Если запаздывал на минуту, включался напоминающий зуммер.
Когда Григорий услышал тонкий писк, подумал, ослышался — с предыдущего отчета прошло минуты две. Но зуммер пищал, и Хорошев включил связь. Голова болела нестерпимо.
— Григорий, у нас проблемы, — прохрипел искаженный голос.
— Какие? — спросил Хорошев, снимая показания с «Рагнарек-6».
— Главное — не беспокойтесь, — сказал голос.
Это Нам Ли, — узнал Григорий. — Акцент характерный.
— Что у вас случилось?
— Люк заклинило. Ваше возвращение отложено.
— Хорошо. Насколько? Это не опасно? Какой люк?
— Внешний люк. После возвращения Голубева. Скоро мы устраним поломку, тогда можно будет вернуться.
— Ясно. Постойте. Я не могу вернуться, потому что люк не открывается?
— Его заклинило при закрытии. Проем слишком мал, вы не пройдете.
«Приехали».
Хорошев понял, что не сможет продолжать работу.

— Сколько вам еще понадобится? — спросил он напряженно. На Станции кончался кислород. Его запасы давно не возобновляли — не было нужды: станция уже считалась списанной с баланса Роскосмоса. Нужда появилась только сейчас.
— Немного. Совсем немного. Держитесь, Григорий.
После этих слов Хорошев особенно остро прочувствовал, как неодолима бездна, отделяющая его от Земли, от криоцентра «Норд» и от жизни.
Грустно, констатировал он. — Минут двадцать, и начну задыхаться. Еще десять минут или чуть больше буду глотать остатки. Еще полчаса — в скафандре. А потом перестану быть.
С этими мыслями пришел настоящий страх. Черный космос уже не манил его. Не было больше радости от того, что придется выйти в межпланетную пустоту еще раз — возвращаясь на корабль.
До крионистов не добраться, размышлял Хорошев, не желая сдаваться панике. — Для этого нужно вернуться на корабль. Но тогда и крионисты были бы не нужны. Тупик. А если наоборот? Добраться до корабля, но крионисты, все-таки, нужны?
Вывернув, таким образом, проблему, Григорий принялся обдумывать ее дальше, стараясь занять мозг и не дать укрепиться страху.
Если он спасется, останется жив. Можно ли спастись, не оставаясь в живых?
Пожалуй, можно.
Можно добраться до корабля.
По крайней мере, попытаться.
Григорий решительно защелкнул шлем и перешел на потребление кислорода из скафандра.

Страх таял, оставляя мутные туманные клочки в укромных уголках сознания. Страх уступил место исследовательскому интересу.
Мысли не метались, выстраивались теперь в аккуратные строчки, словно бы он писал завершающую главу научного труда. Когда позади все формулы, гипотезы и доказательства. Когда, опираясь на проделанную работу, легко сформулировать вывод.
Добраться до корабля — не живым.
Он машинально погладил запястье, в которое вживлен чип, следящий за его жизнью. В миг, когда она прекратится, чип отправит сигнал в центр крионирования, сообщив о новом клиенте и координатах тела.
Григорий усмехнулся, представив удивление в центре, когда они получат координаты. Впрочем, он сообщал им о полете.
Он связался с кораблем.
— Григорий, на сколько хватит кислорода? — спросил Леонов.
— Максимум — час. Если с тем, что в скафандре. Что с люком?
— Делаем все возможное. Мы обязательно успеем.
— Какая ширина зазора? — спросил Хорошев.
— Не больше тридцати сантиметров. Пока не удалось увеличить, но мы…
— Этого достаточно, — сказал Григорий.
— Достаточно? Нет, скафандр не пролезет. Даже, если стравить давление. Проверили уже. Нужно еще сантиметров двадцать, тогда мы бы вас втащили. Григорий, только не волнуйтесь, мы обязательно успеем.
— Слушайте меня. Через пятьдесят минут я возвращаюсь на корабль.
— Григорий, мы…
— Слушайте же меня! — поднял голос Хорошев. — Если через пятьдесят минут люк не откроется, я возвращаюсь на корабль. Вы должны…

Через пятьдесят минут люк не открылся. Кислород в скафандре кончился — за исключением малой порции, которую Хорошев оставил на случай, если люк, все же, откроется. Запасы Станции также подходили к концу. Григорий, стараясь сэкономить, почти не двигаться, но не мог приказать сердцу биться медленнее. Казалось, дышать все труднее.
Хорошев расстегнул первый замок.
Вернуться на корабль можно только без скафандра — чтобы пролезть в тридцатисантиметровую щель заклинившего люка.
Находясь в безвоздушном пространстве, человек может удержаться в сознании до пятнадцати секунд, и до двух минут — оставаться живым.
Замки скафандра неохотно подчинялись дрожащим пальцам. Расстегнуть на спине их было практически невозможно. Секундомер торопливо отсчитывал оставшееся время.
Если задержать воздух в легких, находясь в вакууме, их разорвет в клочья. Перед прыжком необходимо выдохнуть. Разорвет и множество мелких кровеносных сосудов, здесь выдох не поможет. Впрочем, цель — добраться до корабля, а не уцелеть.
Один замок заклинило, он никак не желал освобождать Хорошева от ненужного уже панциря.
Четыре минуты.
Слюна на языке вскипит, мгновенно пересохнут глаза, слизистая. Но насмерть не замерзнет — в вакууме телу нечему отдавать тепло.
Замок не подчинялся.
Три минуты.
Ученые, изучая воздействие вакуума, разорвали в нем великое множество крыс — настала очередь эксперимента над человеком.
Оставлю неплохое наследие, хотя бы, — утешал себя Хорошев, скользя пальцами по замку. Он весь обливался горячим потом.
Две минуты.
Уже вижу заголовки — «Голый человек в космосе» или «Человек за бортом», что-то такое, — Григорий пытался шутить сам с собой. — Что скажет Мари? А Непогодин? Лучше бы назвали — «Последний эксперимент», или что-то в подобном духе.
Стрелка датчика кислорода лежала на красной полоске.
Полторы минуты.
Дышать разреженным воздухом приходилось частыми большими глотками.
Замок поддался. Осталось еще три. Хорошо бы с ними полегче…
Минута.
Готово!
Перед тем, как освободиться от скафандра, Григорий мысленно отрепетировал свои дальнейшие действия. Те несколько секунд ледяного, черного ужаса, что ждали впереди, требовали предельной аккуратности.
Самое главное — выдохнуть. Иначе — верная, страшная смерть, которая наступит раньше, чем он сможет вернуться на корабль. Которая помешает вернуться…
Выдох — прыжок. Он должен оттолкнуться и преодолеть десять метров пустоты. Он должен попасть в люк. Тогда, даже если потеряет сознание, вероятность чего — почти стопроцентная, его смогут поймать. Промахнется — его останки разлетятся по орбите.
Без скафандра Хорошев сразу же замерз. Его охватила крупная, тяжелая дрожь. Осталось несколько секунд.
Григорий с силой выдохнул, стараясь полностью опустошить легкие, не оставить в них ни единого смертельного пузырька. В глазах потемнело. До смерти захотелось вздохнуть.
Потянул увесистый рычаг, дверь в шлюзовую камеру мучительно медленно пошла вверх. Раздался слабый свист — остатки воздуха покидали Станцию. А вместе с ними — и Григорий. Ледяной пол шлюзовой камеры сквозь носки ожог ступни. Теперь — ждать, пока откроется внешний люк. Желание ухватить легкими пустоту было нестерпимым. Через века, тысячелетия мучительного ожидания преграда распалась на две половинки, одна пошла вверх, вторая — вниз. В легких горячо клокотало. Была еще третья часть люка, и она медленно, с вселенской неторопливостью открывалась сейчас вовнутрь.
Хоть и зажмурился — не помогло, сразу ослеп, но успел, успел увидеть освещенный фрагмент Станции и темную щель приоткрытого люка, от которой его отделяло десять метров пустоты. Испытывая горящую боль во всем теле, готовый открыть рот и втянуть в жаждущие легкие абсолютное ничто, он сделал два шага и, сильно толкнувшись, вылетел в межпланетное пространство.
Успел подумать, что космос, по ощущениям — ледяное пламя, ударился локтем, и едва не вздохнул от ужаса, когда понял, что мячиком отскочит назад. Но что-то рвануло, скрутило, разорвало на части, потащило…
Не дышать!
Чернота стала всеобъемлющей, густой, сконцентрированной, как кислота, миг — и она растворила его в себе.

Боль была всюду, казалось, даже пространство вокруг него пропитано ею, ничего не видно, лишь плавают тускло-цветные пятна, в ушах ровный громкий гул.
Ослеп и оглох, — понял Григорий. И еще понял, что живой. Теперь его будут изучать, смотреть характер разрывов и травм, сопоставлять, анализировать…
А потом — кто-нибудь обязательно повторит эксперимент. Найдутся и любители.
Руки-ноги остались целыми, он мог немного ими шевелить, вот только пальцев не чувствовал.
Тяжелые волны боли медленно перемещались по телу, сосредотачиваясь в голове. Здесь боли пришлось по нраву: толстые и прочные стенки черепа не давали ей испариться, и она набирала сытую мощь, копила остро-пронзительную силу.
Вялое, рваное сознание было похоже на колеблющийся огонек. В ушах шумели кровавые водопады.
Стоило приходить в себя, чтобы умереть, с трудом смог подумать Говард. Он почувствовал, что боль уже скопила достаточно силы для взрыва, осталось только подать искру. Где-то вдали мелькнула красная вспышка. А вот и искра, подумал Хорошев.
— Инсульт, — растерянно констатировала Нам Ли. — Он умер.
Астронавты растерянно переглянулись. В отсек влетел Леонов.
— Люк починили, будем запускать зонд, — сказал он и замолчал, растерянно глядя на парящего мертвеца.
Ему не ответили.
— Надо сообщить на Землю, — сказала Нам Ли.
— Первый случай, — сказал Голубев. — В космосе еще никто не умирал. Только на взлете или при посадке…
— Надо сообщить на Землю, — повторила Нам Ли.

Войдя в здание криоцентра, Рахат, по обычаю, притормозил у стойки рецепшена. За стойкой сидела, как всегда, невероятная Кармель Мур.
Смуглая индуска, чьи длинные волосы были перекрашены в золотистый блонди, что здорово сочеталось со смуглой кожей и ярким, но изысканным, совсем не индийским, макияжем. А из отличной заготовки хирурги довели сильное, но нежное тело до абсолютного совершенства.
Когда он видел Кармель, сердце разгоняло по вскипающей крови радость от осознания того, что в жизни еще есть то, что его удивляет и приводит в восторг, что впереди еще ждет его какая-то особенная радость, а жизнь — не однотонная, скучная, проходящая мимо.
Небрежно облокотившись о стойку, рядом с Кармель стоял Олджас. Поигрывая блестящим брелоком, он что-то с усмешечкой ей говорил. Кармель улыбалась и смотрела на него слишком заинтересовано, что омрачило солнечное настроение Рахата.
— Привет, — сказал он, стараясь выглядеть равнодушным. Олджас лениво оглянулся.
— А-а, работник полей, — сказал он.
— Привет, — сказал Кармель и улыбнулась. — Как нога?
— Почти не болит.
— И скоро снова в поля, — усмехнулся Олджас. — Подлатали — в бой.
Рахат пропустил его высказывание, сравнивая улыбку Кармель с теми, которыми она награждала Олджаса.
— Нравится у нас? — спросила Кармель.
— Нравится, — ответил Рахат. — Спокойно, чисто…
Олджас громко расхохотался.
— Чисто? — воскликнул он. — Ты не привык?
— Не дразни его, — сказал Кармель. — Он герой.
— Слышал, — отмахнулся Олджас. — Прямо Спаситель. Кому что — кто головой умеет думать, кто — в полях геройствовать. Масштабы действия, правда, несопоставимы.
Глаза его лениво и нагло смотрели сквозь Рахата.
— Я умею и то и другое, — сказал с улыбкой Рахат. Кивнул Кармель и пошел в сторону лифтов. И хотя он внимательно следил за тем, чтобы лицо и фигура оставались расслабленными, внутри весь кипел.
«Бездарность! — ярился он. — Ты так и останешься ничтожной конторской крысой, середнячком, вечным клерком. Что ты сделал своей головой, которой так гордишься? Тебя бы в Амазонку, к местным людоедам, посмотреть, на что способна твоя голова, когда нужно решить, что делать с убитым чернокожими объектами своих исследований Бжезинским, при жаре в пятьдесят градусов! Когда по пятам — суеверные дикари, когда рядом нет мини-бара с холодной колой и телефона, когда тело клиента облепили мухи и оно вот-вот начнет разлагаться. Смог бы спасти его мозг с шестидесятитрехпроцентной вероятностью восстановления? Найти место, где его можно охладить до прибытия спасательной группы? Избежать отравленных стрел поклонников Вуду? Тьфу, голова. Каким образом это хвастливый трутень может нравится Кармель? Чем, вообще, его голова пригождается здесь?»
Весь бурля, Рахат вышел из лифта и прошел к кабинет — свое временное пристанище. Когда он восстановится, сразу же вернется туда, где будет на своем месте. Где его старания ценят, — что видно по тому, как легко и быстро выдернули в Москву, после случая с альпинистами, обеспечили лечение. Его доходы растут, скоро снова повысят, и тогда он поговорит с Олджасом. Главное, чтобы Кармель к тому времени не вышла за него замуж. Хотя его, Рахата, карьера взлетит раньше — в ней нет ни единого прокола, зато есть личный счет — тридцать семь — ноль, в его, разумеется, пользу. Тридцать семь крионированных «трудных» клиентов, и ни одного, меньше чем с пятидесятипроцентной вероятностью восстановления личности. Ни одного запоротого клиента. Ни одного хотя бы слегка подпорченного! Даже семнадцатого тогда успели… Абсолютный рекорд компании. Вот голова!
Если продолжать в том же духе, выдадут дополнительную квоту. Какому-то Олджасу ее могут не выдать никогда. У Кармель нет и основной квоты, а значит, она не имеет права на бессрочную бесплатную заморозку. А ему нужны, как минимум, еще две дополнительные. И они будут. Тот случай с лавиной принес немалую пользу — его заметили по-настоящему, возможно, о нем и его личном счете знает даже главный! Может, когда-нибудь, ему настолько повезет, что они встретятся где-нибудь на входе, ведь главный где-то здесь, на верхнем этаже…

Рахат стиснул кулаки. Он еще всем покажет!
Заходя в кабинет, взглянул в зеркало и заметил, что чересчур раскраснелся, глаза горят. Он налил в стакан холодной воды и залпом выпил. Задумчиво обвел взглядом свое рабочее место. Компания давала возможность отдохнуть и придти в себя, делая вид, что не замечает его безделья. Она давала возможность притвориться, будто он работает, а сама притворялась, что не замечает его притворства. Рахат не мог не оценить ее благородства — могли прогнать в отпуск.
— Ну ладно, будем работать, — сказал он, запуская компьютер. Пока на него никто не обращал внимания, он решил заняться самообразованием. Это ведь тоже работа и рано или поздно ее качество скажется на карьере. Сегодня, для разминки, просмотрит новые материалы о развитии крионики, поработает над вики-инструкцией, почитает, да и сам впишет некоторые свои наблюдения и советы. Затем можно поработать с кривой Сергеева-Левина — графиком будущих достижений медицины, где указаны все неизлечимые болезни и предполагаемые даты побед над ними.
А завтра приступит к изучению программы Карпова, о которой только слышал. До этого он не раз пользовался различными футурологами, но, судя по отзывам, «К-прогноз» была лучшей, и обладала семидесятичетырехпроцентным уровнем вероятности.
Вообще-то, впереди — море работы, зря он опасается пустого просиживания штанов.
Нужно работать, — прилежно думал Рахат, позабыв о неприятной беседе внизу, — и получать за это тройные дополнительные квоты, повышения, руководство над спасательными отрядами, а затем — над руководителями отрядов и подразделений. Или даже, вообще, должность самого главного спасателя. Нужно улучшать знания, повышать навык, нарабатывать опыт, увеличивать личный счет…

Неделя выдалась не самая плохая. Во-первых, он каждый день (и не по одному разу!) видел Кармель, каждый раз заговаривая о каком-нибудь пустяке или просто улыбаясь, если видел, что занята. Немного досаждал назойливый Олджас — судя по всему, у него гораздо больше времени, чем у Рахата, и он проводил его возле рецепшена. Во-вторых, если не кривить душой, ему нравилось приходить в первый свой (пусть и временный) просторный и светлый кабинет, с удобными мягкими креслами, и мощными бесшумными компьютерами. В кабинет, где в любую секунду можно выпить воды со льдом из высокого прозрачного и чистого стакана, или даже свежевыдавленного сока, где на столе лежал пульт от управления кондиционером, которым можно заказать любую температуру (не то, что тогда, на Амазонке). Где в шкафчике лежали сорта вкуснейшего кофе, который так вкусно пить из крохотной чашечки, просматривая графики-прогнозы, читая, что ждет человечество в будущем, изучая и проводя сравнительный анализ графиков вероятности, накладывая их на векторные графики и сличая с функцией предопределенных сфер.
А можно встать и пойти перекусить, или взглянуть на Кармель, или просто выйти на улицу и прогуляться туда-сюда. И не нужно никуда спешить.

— Тебе, вижу, нравится, — подколол его Олджас, когда они столкнулись, в очередной раз, возле стойки с Кармель. — Но увы, скоро снова в поля. Как я тебе не завидую…
— Конечно. Ты бы не выдержал, — спокойно парировал Рахат. — Слишком слабый.
— Ты так говоришь, будто это что-то плохое, — скривился в ответ Олджас. — У меня другие поводы для гордости. Сперва добейся! А тебя мне искренне жаль.
— А чего ты добился? Какие у тебя поводы? — спросил Рахат.
Кармель с улыбкой слушала их пикировку.
— Уж конечно, не такие, как у тебя.
— У тебя их вообще нет, — спокойно сказал Рахат, и хотел уже отойти, как подскочил Виниченко.
— Ты нужен, — сказал он, указывая на Рахата пальцем.
— Что делать? — спросил Рахат.
— У нас чепе. Идем.
Он быстро двинулся к лифтам. Рахат за ним, чувствуя, как спину жгут взгляды — один, удивленно-обрадованный — Кармель, второй — неприязненно-завистливый — Олджаса.
Интересно, что за чепе? — думал Рахат, едва поспевая за длинноногим Виниченко.
Двери одного из лифтов приглашающе разошлись, едва они подбежали.
— Клиент у нас, — отдуваясь, сказал Виниченко, вдавливая кнопку этажа, который на целых двадцать четыре выше его, Рахата. — Непростой клиент. Понадобятся твои советы.
— А в чем непростота? — с любопытством спросил Рахат.
— Клиент очень далеко. Мы к таким не привыкли, — сказал Виниченко.
— Далеко — где?
— Там, — сказал Виниченко и поднял вверх палец. — Или там, — добавил он и опустил палец вниз.
— В космосе, что ли? — пошутил Рахат.
— Точно. Все в панике — клиент виайпи, какой-то член академий. Радиацию изучает.
— Что с ним?
— Инсульт. Самый обыкновенный инсульт. Там еще были какие-то сложности, но это не важно. Важно, что полет продлится семь дней. Ты же работал с кривой Сергеева-Левина? Нам нужен аналитик.
— Работал. Но ведь…
— Все в отпуске, — сказал Виниченко и отвел глаза. — Остался только ты. И от тебя нужен комплекс мер, чтобы через семь дней мы успешно крионировали клиента.
Рахат удивился. Как же так — головной офис, и не знают, что делать с «трудным» клиентом…
Лифт застыл, мелодично звякнуло перед открытием дверей. И прозвучавший сигнал помог Рахату понять, что происходит. Виайпи, — будто кто-то шепнул ему. — Никто не хочет ответственности. Ее решили свалить на него — чужого здесь человека.
— У тебя — прекрасная возможность. Обычно, клиент приезжает сам, или привозят, и мы кладем его в стационар, проблем с доставкой практически не было. Неплохой шанс проявить себя, — попытался приободрить его Виниченко, но этого уже не требовалось. Голова была ясной, как тот стакан с ледяной водой. Ярко горели цифры на воображаемом табло — тридцать семь — ноль. Судя по всему, впереди ждала очередная битва. Каких он выиграл уже немало. Только обстановка непривычная — вместо пыльной сельвы или заснеженных вершин — просторные кабинеты головного офиса компании «Норд».
Они долго шагали по длинному коридору — нужный кабинет оказался в самом дальнем его конце. Массивная дверь с табличкой «К. Митякис» не распахнулась услужливо, как здесь было принято — Виниченко даже пришлось навалиться плечом.
Внутри было людно — человек десять. Все с любопытством уставились на Рахата.
— Это тот самый? — спросил похожий на грека курчавый черноволосый коротышка с мясистым носом.
Виниченко кивнул.
— Садись, — резко сказал коротышка, указывая на свободный стул за широким столом. — И слушай условия задачи.
В космосе шестнадцать минут назад скончался Григорий Хорошев, ученый и лауреат, почетный член и прочая. Астронавтов заберут с орбиты через семь дней. Требуется план действий и контроль над их осуществлением. Ни малейшей ошибки — в случае провала нас ждет шумиха и такой удар по репутации, что полетят головы, гораздо более ценные, чем твоя. Действуй. Все данные перед тобой. — С этими словами он указал на экран.
— Сейчас — определить порядок действий и проинструктировать других астронавтов. Обеспечить встречу и сопровождение тела клиента. Ежедневные отчеты — мне по почте. Сейчас скинь данные, возвращайся к себе и работай.
— Можно уточнить, — сказал Рахат. — Какие условия хранения тела сейчас на корабле?
— Все детали в отчетах. Изучи их — вопросов убавится.
— Извините…
Черноволосый указал на дверь. Остальные молчали.
Сопровождаемый взглядами, Рахат вышел.
Черноволосому он явно не понравился, интересно, почему? Кажется, он — большой начальник. Нехорошо для карьеры…
В течение получаса Рахат изучил все предоставленные данные, но вопросов не убавилось. Данные были какие-то… размазанные. Указано название корабля, но без характеристик и прочей, нужной для анализа, информации. Отсутствовали сведения о точном времени и месте приземления. Характер миссии. Список членов экипажа.
Не информация, а… Общие бесполезные сведения.
Рахат сидел с открытым ртом.
Да они здесь совсем работать не умеют, удивленно думал он. Бессмыслица какая-то. Это же головной офис!
Он немедленно составил запрос, где указал, какая информация ему необходима и озадаченно замер. Черноволосый даже адрес своей почты не указал.
А время шло. Поврежденный мозг астронавта Григория Хорошева, специалиста по реликтовому и еще какому-то излучению «портился» с каждой секундой. С каждой секундой уменьшались шансы на восстановление именно той личности, который клиент являлся до смерти. И после того, как он не сможет остаться собой хотя бы наполовину, его, Рахата, личный счет изменится. Счет станет не таким красивым, как сейчас: тридцать семь — один. Хотя, это будет по-прежнему превосходный счет. Но стоит разменять крупную купюру, как в карманах уже кончается последняя мелочь.
А он даже не может воспользоваться диаграммой Алехина, чтобы узнать, как скоро «испортится» мозг — не зная, какие данные вводить — ни условий хранения тела, ни характеристик корабля. Короткое «инсульт» совершенно неинформативно. Кто ставил диагноз? Какова квалификация ставившего? Какие предшествующие симптомы?
Рахат тупо смотрел на экран и не знал, что делать.
Создавалось впечатление, что черноволосый не заинтересован в спасении клиента.
Наверное, лет десять назад он был таким же, как Олджас, — мелькнула мысль. — Штаны просиживал. Работал головой.
Не было времени философствовать. Рахат вышел из кабинета и, ускоряя шаг, направился к лифту. Но знакомый кабинет с тяжелой дверью был закрыт.
Рахат навалился на дверь соседнего. За широким столом сидел худой, но розовощекий мужчина с тоскливыми глазами кабинетной крысы.
— Вам кого? — спросил он Рахата.
— Извините… в соседнем кабинете никого нет, а мне…
— Вам кого? — повторила кабинетная крыса.
— Меня зовут Рахат. Я спасатель. Временно здесь. Только что в космосе умер наш клиент…
— Знаю, — отмахнулась крыса. — Руководство осуществляет Митякис, и вас…
— Его нет! А данные, которые…
— Молодой человек. Я вам помочь не могу. Митякис минуту назад выехал на объект.
— Но… клиент… данные…
— Молодой человек. Вы спасатель?
— Да, но…
— Так и спасайте.
— Но данные…
— Вас что, в айноу забанили? — спросила крыса. Глаза смотрели с тоскливой злобой. — Всего доброго.
Рахат понесся к себе. Его не отпускало чувство, что он — герой собственного ночного кошмара.
Вместо сухой, сжатой и подробной информации, которую он был должен получить от тех, кто занимается ее сбором, он искал ее сам. В айноу, гугле и эйке, продираясь через рекламные дебри сеошного мусора.
Через десять минут все же смог собрать, отжать и проанализировать тонны словесной шелухи. Кошмар продолжался: астронавты должны приземлиться через семь дней на спускаемой капсуле. И если в космосе еще можно сохранять тело и мозг, то при спуске… Понятно, какие в капсуле будут условия хранения. Мало того — место приземления лишь «предполагаемое». Где-то в степях родного Казахстана.
Откуда такое средневековье? — недоумевал Рахат. Зачем он полетел на эту нелепую Станцию, откуда есть возможность выбраться только на Аресах?
Радовало только то, что посмертный диагноз Хорошеву ставил действительно неплохой врач.
Рахат уточнил кое-какие подробности: цель полета — свертывание Станции и ручной запуск зонда; температуру в капсюле при спуске — чересчур высокую, и время, через которое космонавтов, обычно, подбирают на Земле — весьма немалое. Вбил эти и другие скудные данные (как то: время смерти) в программу. Результат: от двадцати четырех до тридцати восьми. Клиент «испортится» так сильно, что после восстановления себя даже не вспомнит. Полный и окончательный провал.
Надежда оставалась только на изученную недавно «К-прогноз».
Тщетная надежда.
«К-прогноз» не смогла выдать какие-либо данные по будущему развитию крионики. Она не знала, смогут ли крионисты улучшить показатели восстановления в течение ближайших десяти лет. Ей вообще было неизвестно будущее крионики.
— Сырье! — воскликнул Рахат. — Баг на баге! Что ты, вообще, знаешь?
В далеком холодном космосе летело над Землей мертвое тело клиента. Рахат не знал, как отчаянно он боролся за жизнь, но от предчувствия собственного поражения у него сосало под ложечкой. Вспомнились слова Виниченко при виайпи. И закрытый кабинет Митякиса, который ничем не помог.
Рахат встряхнулся, стараясь избавиться от тоскливого отчаяния.
Что в такой ситуации можно придумать?
За семь дней, проведенные в космосе, клиент, конечно, не «испортится». Скорее всего, тело держали в шлюзовой камере, где абсолютный ноль. Мозг, лишенный криопротекторов, конечно, пострадает, но главные неприятности начнутся при спуске и после него.
При спуске.
А если…
А если не спускать?
Рахат не знал, что ход его мысли схож с недавними рассуждениями клиента.
Первый вариант — вернуть клиента на Станцию и организовать потом спасательную экспедицию. Нет, не годится. Станцию вот-вот затопят. Аресы не летают — США уже отказались от них, летают на Союзах и «Русях». Союзы и Русь — все те же неблагоприятные условия посадки.
Оставался еще некий зонд, который астронавты должны были запустить вручную, и управление которым осуществлялось с Земли, но по окончанию эксплуатации, зонд обречен сгореть с плотных слоях атмосферы.
Тупик.
Или…?
Как получить так нужные для победы пятьдесят процентов?

Рахат медленно оторвал свое тело от стула, для чего понадобилось упереться обеими руками в стол. Незримая тяжесть сковала его тело, будто он находился в стартующем космическом корабле.
А что еще остается делать? — сердито спросил он себя. И, взяв планшет, вышел из кабинета.

— Кармель, нужна помощь, — сказал он, подходя к блестящей стойке. Хорошо, что Олджаса не было.
— Чем могу? — улыбнулась девушка.
— Я должен поговорить с главным. Самым главным.
— С… Торгвальдом? — спросила Кармель и округлила глаза. — Не получится.
— Он здесь? Тогда получится. Устрой. Прошу. Это важно.
— Что случилось? Виниченко…
— Он не поможет. Никто не поможет. Не важно. Мне нужно поговорить с главным.
— Но он, может, тебя и не примет!
— Попробуй. Пожалуйста.
Рахат представлял табло. «Тридцать семь — ноль». Ноль угрожающе мерцал, вот-вот сменится на единицу.
Кармель пожала плечами и ткнула пальчиком в селектор.
— Спасибо…

— Да, — отрывисто бухнул голос из динамика.
— Торгвальд, извините, что беспокою. У Рахата Селикбаева к вам какой-то очень важный вопрос…
— Кто такой? — спросил голос.
— Наш спасатель, переведен в офис после…
— Что нужно?
— Я не знаю. Но говорит…
— Вопрос жизни и смерти, — выкрикнул Рахат, боясь, что слова Кармель звучат неубедительно.
— Пусть зайдет, — решил голос.
Кармель посмотрела на Рахата.
— Повезло!
— Спасибо, — еще раз поблагодарил Рахат.
— Лифт крайний справа.

Рахат никогда не видел главного. Для него он всегда был легендарной загадочной фигурой, сидящей в далекой Москве. Все в мире Рахата существовало благодаря незримому главному: клиенты, спасательные операции, рекордный личный счет, карьера, деньги, смелые планы на будущие, надежды на дополнительные квоты и безопасность себя и близких. Главный был богом, — и сейчас он поднимался к нему на Олимп.

— Рассказывай, — энергично велел седовласый великан, сидящий за огромным, как материковая плита, и черным, как добытый ночью уголь, столом.
Рахат растерялся, но только на миг.
Он старался излагать кратко и четко. О нехватке информации. О том, как Митякис отрубил связь. О пустом кабинете. Об ответственности, которую свалили на него, о кривой Сергеева-Левина. О «портящемся» клиенте, мозг которого превысит пятидесятипроцентный минимум.
И о том, как можно спасти клиента.

— Митякис? — вкрадчиво спросил Торгвальд, бережно держа крохотный телефон крепкими пальцами. — Ко мне.
— …
— Сейчас, — сказал Торгвальд, глядя на Рахата сверху вниз. Глаза его были светло-серые, ледяные. — Выслушаем противную сторону.
Рахату стало не по себе. Получалось, что он наябедничал на Митякиса. Он, заморыш, которого Торгвальд до этой минуты даже не знал — столкнул его и другого… зубра.

Вошедший Митякис ожег Рахата недобрым взглядом. Нос с горбиной нависал над губой, как клюв.
— Что с Хорошевым? — спросил Торгвальд. — Почему не проинформировали? И у него к вам претензии, — он махнул в сторону Рахата (тот обмер).
— Какие же? — сухо спросил Митякис, неотрывно глядя на Рахата.
— Не предоставляете информации. Не даете работать. Саботируете, — сказал Торгвальд, махнув Рахату, чтобы молчал.
— Саботирую? — переспросил Митякис.
— Именно. После рассказа Рахата, у меня чувство, будто вы желаете, чтобы мы не выполнили условия контракта с Хорошевым.
— А как его выполнить, — гневно сказал Митякис, — если он болтается на орбите? Приземлится — и выполним.
— При спуске его мозг пострадает слишком сильно, — торопливо сказал Рахат. — Личность будет безвозвратно утеряна.
— И этого ты ему не сказал, — грохнул Торгвальд. Он возвышался над Митякисом, как Один — грозный повелитель Вальхаллы над жалким смертным.
— Это его задача, Торгвальд, — ответил Митякис.
Рахат с огорчением отметил, что он не очень-то испугался.
— Он спасатель, — продолжил Митякис. — Я не владею информацией о…
— А нужно владеть! Но человек нашел выход. Только не смог рассказать тебе о нем. Ты спрятался. Думаю, ты нарочно осложнял операцию. И это — неприкрытый саботаж.
— Да какой саботаж! — крикнул Митякис. Лицо его начало багроветь. — Сейчас процесс «спасения» такой, что…
— Какой? — спросил Торгвальд.
— Дорогой и бестолковый, — сказал Митякис. — Как дети. Спасатели! Тамерлан и его команда. Я много раз уже об этом говорил. Маемся, бегаем. Несолидно и глупо. Теряем огромные деньги на какую-то пионерщину.
— Ты разве бегаешь? — притворно удивился Торгвальд. — Пионеришь?
— Какая разница, — сказал Митякис. — Он бегает. А мы — платим. За все. Берем из общего бюджета. А строительные проекты…
— Оставь свои проекты, — решительно сказал Торгвальд. — Несолидно это — дома строить. Глупо. Все, не возражай. Тебе шумный провал на руку — тем легче будет убедить Совет, что я опять занимаюсь ерундой и вернуть главную роль себе и своим проектам. Не выйдет.
— Мои проекты — не такие, конечно, интересные, как ваши, но они стабильно дают прибыль, и не подрывают авторитет.
— Хорошева мы все равно вытащим.
— Но как? — вскричал Митякис. — Как? Он — в космосе!
— Он знает как, — сказал Торгвальд, указывая на Рахата.
— Это очень сложно, — виновато сказал Рахат.
— Объясняй, — сказал Торгвальд.
Рахат включил планшет.
— В капсуле не спустить — мозг погибнет. Вот все расчеты. Спускать нельзя. Но можно изъять мозг — на корабле есть врач — и поместить в зонд, запуск которого должен состояться со Станции через четыре часа. Они собираются отправить его на орбиту вручную. Управлять зондом будут с Земли. Целиком Хорошев не влезет, даже голова — не влезет. Но если демонтировать видеокамеру, место появится.
Рахат кликнул, увеличивая изображение на экране планшета, продолжил:
— Я изучил устройство зонда, — если здесь, здесь и здесь отсоединить стойки, — астронавты сделают это минут за пятнадцать, — освободится необходимое место. На корабле есть свинцовые пластины, ими нужно будет обложить камеру — иначе солнце уничтожит мозг наверняка. Сейчас нужно обратиться в ЦУП и выкупить зонд, после чего взять управление им на себя.
— При посадке мозг сгорит точно так же, как и в капсуле, даже еще быстрее, — заметил Торгвальд.
— А мы не будем спускать зонд на Землю! Мы посадим его на Луне. Зонд предусматривает мягкую посадку. И на Луне нет атмосферы, в которой он бы сгорел.
— А двигатели? — спросил Торгвальд. — Он его не разогреют?
— Нет, я уже узнал.
Митякис громко рассмеялся.
— Зонд принадлежит компании «Чань-Э». Думаю, они уступят его. Мозг Хорошева накачают криопротекторами, тогда он сохранится гораздо лучше. Вот расчеты. Пятьдесят пять процентов, учитывая, что он проведет на Луне два года.
— Два года? Бред какой-то, — презрительно сказал Митякис.
— Мы посадим зонд в полярный кратер, где солнечный лучи не прогревают поверхность, — продолжил Рахат, стараясь не сбиться, — а потом вернем. В 2019 году на Луну отправится экспедиция, для основания базы в том районе. Тип корабля, на котором они полетят, «Юпитер», обладает отличными условиями посадки. Эти космонавты и подберут зонд. И отправят на Землю. А мы сохраним пятьдесят пять процентов. Вот расчеты…
Рахат протянул планшет Торгвальду. На Митякиса он не смотрел.
— А средства? — спросил Митякис. — Торгвальд, это неслыханно. Я сообщу Совету. Он не допустит. Это миллиарды долларов. Да и пойдет ли на эту авантюру ЦУП? Или и там подмазывать придется?
— Намного меньше, — перебил Рахат, сам пугаясь своей дерзости. — Нам только нужно выкупить спутник. Ну, и сопроводить его… это миллионы, не миллиарды. Вот расчеты…
Митякис громко хмыкнул и сказал:
— Совет все равно не позволит. Это прецедент. Подобные спасательные операции всегда обходятся слишком дорого, но эта — что-то чудовищное. Совет не допустит такого мальчишества, Торгвальд. Из-за какого-то…
— А мозг кто вытащит? — спокойно спросил Торгвальд Рахата.
— На корабле есть врач. Нужно…
— Связаться с ними, — продолжил Торгвальд. — Вижу, в расчетах учтено и это.
— Торгвальд, я звоню Никонову. На этот раз он тебя не поддержит, — предупредил Митякис. Он достал из кармана телефон.
— Дело в том, что… есть еще расчеты. Я сделал их в «К-прогнозе» — торопливо заговорил Рахат, но Торгвальд перебил его:
— Некогда, потом. Займемся связью.
— Торгвальд, Совет не пойдет…
— Костас, собирай людей. Пусть принимают решение, — отрезал Торгвальд.
Митякис кивнул и вскинул руку с телефоном.
— Не здесь, — предупредил Торгвальд.
Митякис мягко притворил за собой дверь.
— Давно под меня копает, — сказал с улыбкой Торгвальд. — Может, в чем-то и прав. Но знаешь, я считаю, спасение единомышленника, человека, любящего и ценящего свою жизнь, человека, желающего увидеть будущее, дороже и почетнее, чем строительство бизнес-центра. Если Совет будет против, оплачу операцию из собственного кармана. Митякис, конечно, воспользуется этим случаем, чтобы скинуть меня… Впрочем, ладно. Времени мало, а тебе наши дела неинтересны.
Рахат промолчал.
Торгвальд слегка поморщился.
— Спина болит. Радикулит, наверное. Много сижу. Пошли.

Повезло, что главный — такой, думал Рахат, когда они летели в вертолете компании в ЦУП. А ведь он для меня, как бог. Совсем недавно я надеялся хотя бы просто его увидеть.

— Здравствуйте, Ли Нам, — сказал Рахат и подумал, как здорово, что кореянка знает русский язык.
— Здравствуйте, — ответила Ли Нам после продолжительной паузы — сигнал шел издалека. Она тщательно выговаривая каждую букву.
— Меня зовут Рахат, я из компании Норд, спасатель криоцентра. Вы можете нам помочь?
— Что для этого нужно?
«Достать мозг и положить его в зонд»…
— Нужно… нужно спасти человека. Хорошева…
— Но как? Он умер, у нас была беда и он умер. Но хороший человек, но он точно умер. Мы скорбим, это страшная история.
— Он умер, но мы хотим его заморозить. Зонд, который вы должны были отправить через два с половиной часа, теперь принадлежит нашей компании. И мы бы хотели просить вас перед запуском демонтировать в нем видеокамеру.
— Хорошо, но как это поможет?
— В освободившееся место нужно поместить его… мозг Хорошева.
— Что? Я вас не поняла.
— Мозг. Вы должны аккуратно изъять мозг Григория и поместить его в раствор криопротекторов. Это необходимо для того, чтобы при замораживании не началось формирования внутриклеточного льда или обезвоживание. У вас на корабле имеется запас глицерина и сахарозы, их вполне можно использовать для этих целей. Для этого нужно…

Хорошо, что Нам Ли его поняла. Хорошо, что не стала спорить. А просто взяла и сделала не самую простую операцию на черепе в условиях невесомости. С помощью шуруповерта и электропилы. Через три с половиной часа мозг Григория Хорошева, человека, который боролся со смертью даже после нее, заключенный в стальную оболочку зонда, управляемого компанией «Норд» покинул корабль, чтобы два долгих года провести в полярном кратере, в одиночестве и холоде межзвездного пространства.

В зал входили люди, облеченные силой и властью. После того, как прибыл последний член Совета, Митякис взял слово. Он говорил о нецелевом расходование и безумных рисках. О подрыве авторитета компании, по причине «детских игрищ». О недофинансировании строительных проектов, благодаря которым компания до недавнего времени успешно развивалась. О громоздкой и нелепой системе спасения…
Рахат внимательно наблюдал за членами Совета и с огорчением видел, что слушают они внимательно, кивают.
Ему казалось, Торгвальд выглядит как-то сонно, точно его нисколько не волнует происходящее.
— Сначала эти спасательные кулоны. Умирая, человек ломает кулон, тот отправляет сигнал, а мы его спасаем. Даже на слух — какая-то ерунда. Потом чипизация клиента.
— Прогресс, — негромко вставил Торгвальд. — Ведь клиент может и не успеть отправить сигнал сам. Смерть часто оказывается внезапной.
— Но прибыли растут медленнее расходов!
— Вы просто не умеете работать на перспективу, над интересными задачами, над удивительнейшими вещами, над будущим, — холодно проговорил Торгвальд.
— Моя задача в другом, — ответил Митякис. — Продолжим…
После того, как он закончил, Рахат отсчитал от десяти до нуля и, зажмурившись, как перед прыжком в прорубь, поднял руку. Был еще шанс убедить Совет…
— Можно сказать?

Ему позволили.
Руки, сжимающие планшет, тряслись, как у последнего пьяницы.
— Программа футуролог «К-прогноз», — начал Рахат. — вероятность полного совпадения — семьдесят четыре процента. Вчера вышел патч, увеличивший дальность прогнозов на два года… Согласно программе, в две тысячи тридцать втором году человечество откажется от денег, заменив этот эквивалент рейтингами. Под рейтингом понимается влияние на человечество совокупности всех действий какого-либо индивидуума. У Григория Хорошева, согласно расчетам, рейтинг будет огромен, около четырех тысяч единиц. Если перевести это в современные деньги, он без труда сможет оплатить компании все ее сегодняшние затраты. Соответственно, вырастет и рейтинг компании. Это все.
Он замолчал, огорченный краткостью своего выступления.
«Наверное, не успел убедить».
Молчал и Совет.
— Выгодное вложение, — негромко сказал Торгвальд, не теряя сонного вида. — Кстати, хорошая новость, Рахат. Наконец-то полезные человечеству люди будут достойно вознаграждаться.
— Что за нелепица, — громко сказал Митякис.
— Вы не видите перспектив, — холодно парировал Торгвальд. Он словно бы стряхнул с себя сонливость.
— Дело не в…
— И никогда не видели дальше собственного носа. Ну, а чтобы предложить Совету что-то более близкое и весомое, скажу, что два часа назад я дал задание экономистам рассчитать эффект рекламной компании — а та шумиха, которая вот-вот начнется, когда наши пионерские действия осветят все мировые СМИ — это она и есть, прибыли компании возрастут в два с половиной раза. Это только долгосрочные, а в течение ближайшего года — десятикратно. Не понимаю, что здесь еще можно обсуждать. Нам представился блестящий шанс, и было бы глупо его упустить.
Торгвальд посмотрел на Митякиса и усмехнулся.

Рахат, как всегда, не вышел из здания сразу, а задержался у стойки рецепшена. И с радостью отметил, что Кармель улыбается ему намного теплее, чем Олджасу.
— До завтра, — сказал он.
— До завтра. Ты теперь герой!
— Я и вчера им был, — сказал Рахат и торопливо отошел. Торопливо оттого, что, кажется, переборщил.
Он шел к гостинице и думал обо всем, что случилось за день. О битве, не менее славной, чем тогда, на берегах Амазонки. О своем новом союзнике и будущей карьере. О нажитом опасном враге, и улыбке Кармель. И о том, как изменился его личный счет.

4. Superman
Приходин старательно глядел в иллюминатор. Когда из-за облаков не видно землю, это особенно скучно, но летел он впервые и хотел впечатлений. Тряхнуло неожиданно и сильно, из-под крыла ударила густая черная струя. Кто-то закричал, его подхватили. Часто вздрагивая, будто смертельно раненный, но еще живой организм, самолет заваливался на бок. В желудке вспыхнула морозная пустота. За стеклом иллюминатора стремительно поднималась стена облаков, нарастал отовсюду вибрирующий свист. Приходин увидел тугое багровое пламя, жадно охватившее турбину.
Он извернулся и отстегнул ремень. Когда самолет упадет, будет взрыв, который уничтожит все. Нужно попытаться сохранить самое ценное.
Сквозь тряску и крики Приходин пробирался к выходу. Какой-то толстяк с выпученными глазами, глядя на него, задергал суетливо замочек ремня.
Разгерметизация уже никому не повредит — экипаж и пассажиры погибнут в любом случае. Приходин знал, что умрет тоже, но еще мог спасти свою личность.
Рычаг не поддавался. Приходин наваливался и не мог упереться: самолет трясло, переворачивало. Толстяк отстегнувшись, вывалился в проход и полз к нему. Приходин поджал ноги и повис на рычаге. Он чувствовал, как теряет вес: в салоне летали чемоданы, пакеты, стаканчики. Толстяк, оскалившись, цепляясь за кресла, за людей, подбирался все ближе. Другие тоже освобождались от ремней, вылезали из кресел. Приходин почувствовал, как рычаг туго, нехотя, но поддается. Рывками он опустил ручку полностью и ногой выдавил люк, едва успев отдернуться: в какой-то миг крышку вырвало с мясом, снесло, Приходина смял ревущий кулак морозного воздуха, отбросил в салон. Зацепившись за что-то, он устоял на ногах. Успел заметить застрявшего в проходе толстяка, тот разевал рот, широкий и круглый, как у карася: сквозь рев не услышать, но Приходин понял, что тот требует парашют.
Увернулся от подноса, затем в него швырнуло какими-то свертками, чем-то еще, что-то острое чуть не выбило глаз; отскакивая, все исчезало в проделанной им дыре, а следом за ударившим в висок планшетом и он сам, подобравшись, извернувшись, позволил всосать себя жадной пасти открытого люка.
Ударила тяжелая, как локомотив, воздушная струя, смяла, поволокла, швырнула на соседний путь, где подхватил встречный, турбулентный состав, и тащил, тащил за собой, а Приходин с ужасом ждал, когда превратившийся в наждак воздух сдерет кожу, оставив окровавленную тушу. Хорошо, не перерубило хвостовым стабилизатором, не разнесло голову, как спелый арбуз. Приходина вертело, кружило, перетирало тяжелыми жерновами, и вдруг разом все стихло: он завис в ставшем неподвижным воздухе, увязнув в нем, как муха в меду. Внизу, в разрывах далеких золотистых облаков Приходин видел еще более далекую, игрушечную землю, а в стороне — уменьшающийся, покинутый им самолет, какой-то ненастоящий, слишком чужеродный, словно пожалели денег на спецэффекты. Убедительно выглядел только серый хвост дыма.
Нет, не завис — так лишь показалось в первые мгновения после встряски. Облака быстро приближались. В ушах вновь засвистел утративший всякую плотность воздух. Стремительно, как чугунная болванка, Приходин несся к земле. Смерть в пламени взрыва уже не грозила, но вероятность гибели мозги оставалась почти стопроцентная. И все же: почти — не наверняка. Нужно было бороться дальше, и Приходин, едва справляясь с животным ужасом, делал, что мог.
Он расстегнул джинсовку до нижней пуговицы и вытянул в стороны руки, пытаясь превратить куртку в парус. Чудовищная нагрузка, едва не выломав суставы, вывернула руки за спину, еще миг — и пуговица лопнула, а его самого скомкала могучая сила; она же, освобождая от себя, сдернула куртку. Приходин закричал от невыносимой боли, и снова раскинул руки и ноги: плечи горели огнем, но он еще и пальцы растопырил, жалея, что всегда слишком коротко стриг ногти — меньше парусная площадь. На нем осталась легкая синяя футболка с большой красной буквой «S» в желтом треугольнике — знак Супермена — но никакими особыми силами она наделить не могла, да и парус из нее не очень, хотя мачты-сухожилия трещали, точно его тянули на дыбе.
Приходин прижал руки к бокам, немедленно провалившись на несколько сотен метров, и приспустил штаны, после чего, жалея о потерянной куртке, снова раскинул руки и как мог широко развел ноги. Его перевернуло вниз головой, Приходин ощутил, насколько сильно ускорилось падение. Сводя и разводя ноги, он пытался поймать нужный баланс. Выгнулся, едва не разорвав мышцы спины, вытянул руки над головой, и до боли растопырил пальцы, жалея, что перепонки между ними не такие широкие, как у лягушки. Медленно, по сантиметру, развел ноги на требуемую ширину: еще чуть-чуть и снова перевернет. Связки горели огнем, стонали истерзанные мышцы и сухожилия.
Облака приблизились настолько, что уже не облака, а громадные клубы пара, Приходин пробил их навылет, и закричал, объятый животным страхом: осталось несколько мгновений. Он увидел лес, похожий на расстеленное до далекого округлого горизонта пушистое полотенце, мягкое лишь с виду. Кое-где в махровую зелень были вдавлены гладкие и черные кругляши озер. Увидел узкую, блестящую, точно стальная полоска, реку. Во что бы то ни стало, он должен угодить в нее! Еще несколько секунд и Приходин различал уже отдельные деревья. Теперь он мог оценить, насколько сильно смещается в сторону — не падает отвесно вниз, летит! Гримасничая от боли в плечах, Приходин покачивал руками, старался управлять «полетом» и держаться над рекой. Тесть Приходина был ныряльщиком-разрядником, и кое-чему он у него научился — кости, конечно, переломает, но уж голову уберечь сможет! Но в бок толкал беспощадный воздух, издевательски свистел в ухо и сносил Приходина к лесу. Воздух казался Приходину чем-то воодушевленным, и он ненавидел его, как можно ненавидеть своего коварного, мучительного убийцу. В реку уже не угодить, но воздух все толкал, не ослабевая, лишая даже призрачных шансов. Теперь, если упадет на голову — ошметки мозга разлетятся на несколько метров, на ноги — страшный удар оторвет голени, переломает позвоночник. Лучше на ноги! Тогда останется шанс…
Мелькнула желтая лента дороги, крыши деревенских домиков, сгрудившихся возле озера, головы купальщиков в воде, и вмиг коварный воздух стал лучшим другом! В последнем усилии Приходин сжал ноги, перевернулся, и солдатиком врезался в воду.

Рахат зевал так часто, что ныла челюсть. Поспать не удавалось уже двое суток: спасательная операция, которой он руководил, оказалась не самой простой. А по успешному завершению, вместо дома, пришлось ехать в офис, отчитываться.
Он ввалился в прохладный мраморный холл в покрытых пудовым слоем грязи болотниках, и, оставляя бурые комья, прошагал к стойке рецепшена.
— Это тебе, — сказал он Кармель, протягивая вырванный с корнем куст черники.
Рахат смел думать, что выглядит великолепно: небритый, в грязной, изорванной одежде, с двумя огромными ножами на поясе и здоровенным, как бабушкин комод, рюкзаком за плечами. Только что спасший жизнь женщине и двум ее детишкам. То, что нужно такой изысканной блондиночке, пусть и крашенной!
Рядом, конечно же, отирался опостылевший Олджас. Его Рахат облил густым молчаливым презрением, — тот и не рыпнулся: на служебной лестнице они с недавних пор вровень, но с Рахатом сам Торгвальд здоровается за руку! А еще он не подчиняется дресскоду, спасает людей, и однажды схлестнулся с Костасом Митякисом — вторым человеком в компании.
— Тебя ждет Виниченко, — сказала Кармель, с улыбкой принимая ягодный куст. — В твоем кабинете. Кажется, снова что-то… сложное.
Рахат мужественно выдохнул сквозь сжатые зубы и сбросил рюкзак.
— Позвони на склад, пусть уберут. Или Олджас пусть отнесет. Если поднимет.
И громыхая сапогами, проследовал к лифту.

— С высоты в десять тысяч метров этот парень пролетел еще тридцать тысяч на восток. Самолет упал под Сыктывкаром, там, понятно, все… А наш клиент, выпрыгнул. И полетел, — восторженно рассказывал Виниченко. — Как винджампер, только без вингсьюта. Вместо него — футболка и джинсы. И выжил! Сначала мы этой предыстории не знали. Нам местные рассказали. Там озеро есть, он в него и угодил. Люди купаются, смотрят — с неба, в одежде супермена, летит человек. Футболка у него такая… — уточнил Виниченко, — синяя, со знаком супермена на груди. Было облачно, и самолета местные не видели. Только супермена. Тот в озеро, вытащили — жив. Откуда, чего — не понятно. Сам клиент в шоке, молчит.
— Так он живой? — спросил Рахат.
— В том то и дело, что нет. Его через полчаса машина сбила. Глупо получилось — там и разогнаться, как я понял, негде. Но — головой о камень — и все. А у нас осложненная ситуация — мозг пострадал. А там жара. И далеко. Нужно срочно вытаскивать.
Виниченко ткнул пальцем в карту, туда, где ни городов, ни дорог — сплошной зеленый цвет.
— Вертушка закинет, насколько хватит — а оттуда еще километров двести проселка. Мест, где дозаправить вертолет — нет, уже узнавали. Деревни, дачи, несколько ПГТ. Ну и леса. В общем, Русью пахнет. Посконной и домотканой, а также отвратительно бескрайней. Русалка на ветвях, Соловей-разбойник свищет.
— Пожарники, спасатели? Они как там справляются без вертушек?
— А вот так. Пожары тушат самолетами, но садить их негде. Добраться можно только узкоколейкой, авто или гужевым транспортом. А, еще речным! Но так слишком долго.
— А если гидропланом, амфибией?
— Еще дольше. Пока найдем, пока доставим. В общем, так. Через пятнадцать минут улетаешь, самолет уже на взлетной. Сейчас набирай команду, готовься. Потом вертушка, заправленная по самые гланды, закинет тебя далеко насколько возможно. Дальше — пешком. Ну и возвращение — в обратном порядке.
— Дай данные о пострадавшем, характер травмы и, вообще, все, что есть. Через программу прогоню, — сказал Рахат.
— Уже прогнали. Сорок восемь процентов, в лучшем случае. Если будете держать спринтерскую скорость. Почти! Все верят, что оставшиеся два как-нибудь наберешь.
— Как-нибудь, — усмехнулся Рахат. — Хуже нет, когда «почти». Да и не разгонишься — у нас же груз будет, препараты, азот. Нужны велосипеды! Так быстрее.
Виниченко в восторге сдернул очки.
— Отличная мысль!
— Все равно не успеть. Он себя не вспомнит, когда разморозят.
— Думай, — сказал Виниченко. — Что нужно, предоставят. Может, те, местные, нам навстречу его потащат? Это позволит выиграть еще немного времени.
— Слишком жарко. Сколько там сегодня обещают? Плюс тридцать? Нужно на месте работать, сейчас только зря растрясут. Клиент где?
— В подполе. Ребята у тебя научены, не растерялись, сразу сказали местным. Почти сразу — оттуда можно связаться только по телефону с какого-то почтамта. В общем — Русь.
Наступила пауза. Рахат напряженно искал варианты.
— А если… если добираться на машине? — наконец, сказал он задумчиво. — Нужно посчитать, как получится быстрее — на вертолете и на велосипедах, или только на автомобиле?
— Тысяча километров от места, где можно приобрести машину. Если, конечно, не надеяться словить попутку, или взять машину в аренду с рук. Скорее всего, ненадежную машину.
— Десять часов езды по незнакомому проселку, — подсчитал Рахат. — А на велосипедах две сотни километров — это… те же десять часов! Если ехать достаточно быстро и с одинаковой скоростью. А потом с такой же — назад. Прибавим время полета. Значит, машина.
— Кстати, там километров четыреста асфальта.
— Тогда и думать нечего.
— Я позвоню, распоряжусь. А сейчас — на самолет. Тебе кто нужен из команды?
— Лучше одному. Пусть приготовят все необходимое. Криопротекторы, препараты. «Ведро» жидкого азота. На всякий случай — велосипед.

В самолете поспать не удалось — пришлось, внимательно изучая карты, выискивать кратчайший путь к цели. Поучившиеся основной и запасные маршруты Рахат загрузил в навигатор.
В небольшом городке ждала свежая, только что купленная компанией машинка — жигули, двенашка. Лучшее, что можно здесь достать. Торопливо забросил снаряжение в багажник, кряхтя, подкатил двухсотлитровую бочку с бензином. Задние сиденья были сняты. На их место, вдвоем с пилотом они, поднатужившись, впихнули глухо плеснувшую емкость. Мимоходом Рахат порадовался, что не взял команду: места осталось только для клиента.
— Гони! — напутствовал пилот.
Рахат прыгнул на водительское, с хрустом воткнул передачу. Машина понеслась по узким улицам, как ракета. Однотипные серо-панельные дома скоро сменили поля, дачные домики, замелькали деревья. Поначалу вдавливал педаль так, что полик хрустел, вот-вот проломится, а подошва чиркнет по асфальту, но через полчаса недосып и усталость взяли свое, напряжение спало. Впереди лежал долгий и нудный, как поминальный обед, путь в деревню Печенеги. Там, в подполе одного из домов, обложенный снегом, ждал сбитый разворачивающейся машиной клиент. Рахат всегда избегал слова «мертвый», — просто клиент. Снег, сохранившийся с зимы в подполах некоторых домов, собирали со всей деревни: команда Рахата отреагировала быстро, дав необходимые указания.
Он включил радио, мельком глянул на спидометр. Скорость под двести: пока асфальт, нужно копить фору. Хорошо, дороги пустые, людей здесь мало, зато много деревьев, рек, озер и прочей пасторали. Ушел с музыкальной волны — так устанет быстрее, — на центральный новостной канал. Ничего интересного. К тому же, сигнал вскоре прервался.
Чтобы избежать опасной монотонности дороги, Рахат стал подсчитывать, сколько и как он может сэкономить из отведенных двадцати часов: если все пройдет без происшествий, выходило немало. Четыреста километров по асфальту — чуть больше двух часов, если грунтовка в годном состоянии, и сможет держать на ней под сотню — еще шесть. Десять минут на обработку и погрузку тела клиента. И восемь часов обратно. Еще нужно добавить время, что уйдет на шесть дозаправок машины. Поест на ходу, в туалет — тоже: на этот случай надел подгузник, огромный, как парашют.
Если не подведет машина, если работают заправки, отмеченные на маршруте, и не придется возиться с огромной и тяжелой бочкой, успеет. Если уложиться в двадцать часов — мозг клиента пострадает лишь на пятьдесят процентов — необходимый для успешного восстановления личности минимум. Если быстрее — шансы увеличатся, образуется подушка безопасности, останется время на непредвиденное. Значит, нужно уложиться!
С этими мыслями Рахат снова, что есть силы, надавливал на педаль.
Он немало провел за рулем, чтобы знать — когда крутишь баранку в одиночку, всего через сотню километров начинает казаться, будто уже едешь вечность. Километры не мелькают, их преодоленное количество увеличивается мучительно медленно, и если пейзаж за окном уныл и однообразен, водителя неумолимо клонит в сон. Особенно, если он не спал больше двух суток. Особенно, когда пейзаж один и тот же.
Избегая этой опасности, Рахат старательно пересчитывал, сколько и как сможет сберечь еще, с каждым разом находя и подмечая новые мелочи: учитывал каждую секунду, каждый метр, сэкономленный на повороте, что срежет по встречке, каждый миг, потерянный на заправке. Километры и время он переводил в доли процентов, на которые мозг сохранится лучше. Время от времени Рахат сверял свои расчеты с реальностью, отмечая пройденный километраж и истраченное время. Пока асфальт, больше положенного сберечь не удалось — средненький движок разгонял машину лишь до двухсот, но всегда эту скорость держать невозможно: на крутых поворотах, при подъеме в горку Рахат с горечью замечал, как разлетаются, складываясь в минуты, секунды.
Когда кончился асфальт, стало интереснее. К тому же, получилось заправиться — он опасался худшего, но обещанная навигатором колонка исправно работала.
Конечно, по грунтовке ехать не очень приятно — зато исчезло дремотное состояние. Рахат умудрялся держать под сто двадцать, иногда разгоняясь до ста пятидесяти. Движок, скорее всего, запорет к концу пробега, как минимум — кольца сгорят, но машину не жалко — все равно оставлять. Главное — чтобы выдержала дорогу.
Как приноровился к тряске, сонливость вернулась. Километров через двести Рахат поймал себя, что на миг заснул с открытыми глазами — дорога впереди вдруг застыла, потянулась, как в замедленной съемке, хорошо, очень кстати сработал навигатор, женским голосом сообщив, что через пятьсот метров нужно повернуть налево.
Он встрепенулся. Опасность влепиться в дерево была велика — дорога усыпляет и без того сонного человека надежнее клофелина.
Рахат, конечно, принял против этого, все, какие мог, меры: разделся до пояса, чтобы шею и тело ничто не сдавливало, не пережимало кровеносные сосуды и воздушные пути, опустил окно, чтобы встречный ветер бил в лицо, трепал волосы, ослабил шнурки на кроссовках. Одну капсулу кофеина принял еще в самолете, сейчас кинул в рот вторую. Правда, помощи от нее никакой: капсула способна найти даже самые глубоко запрятанные запасы энергии в организме, но если их нет вообще? Последняя операция истощила их досуха, а новым взяться неоткуда.
Казалось, где-то вдалеке спрятан станок, откуда безостановочно вываливаются все новые и новые километры пыльного желтого полотна.
В борьбе со сном едва не пропустил следующую заправку — снова спас навигатор. От поселка Кривой Порожек он потребовал свернуть на восток, где через сорок километров, посреди лесной глуши, стояла колонка, неожиданная здесь, как береза в пустыне. Рахат вздохнул с облегчением, когда ее увидел — за весь путь встретилось не больше десятка машин, отчего он сильно сомневался, что сможет заправиться. Хромая, бросился к грубо сколоченной деревянной будке, и потребовал полный бак. Сдачи дожидаться не стал.
После проделанных телодвижений чуть-чуть полегчало. Ненадолго, конечно, и вскоре Рахат опять клевал носом. Он задерживал дыхание, сколько мог, стараясь не вздыхать по три километра, напрягал мышцы, пел, мычал, бил себя по щекам, но серая пелена и ровный, убаюкивающий, прибойный гул в ушах становились все сильнее и все прочнее отделяли его от реальности.
Время от времени он давил рычаг омывателя, тот выбрасывал узкую струйку воды на покрытое пылью лобовое, после чего Рахат торопливо, пока дворники не успели размазать получившуюся грязь, мочил пальцы и обтирал лицо. Когда вода в омывателе кончилась, лицо покрывала грязевая маска толщиной в сантиметр. Стекло теперь приходилось протирать вручную. Было жарко, в салоне все густо покрыла желтая пыль.

Сон обнимал его мягкими лапами, с каждой секундой обволакивая все плотнее. Рахат сопротивлялся из последних сил, стараясь думать о жизнеутверждающих, ярких, бодрящих моментах: вот его личный счет достигает трехзначной цифры, он получает повышение и берет в жены Кармель. Не помогло. Тогда он вообразил, как умопомрачительно провел бы с ней брачную ночь. Рахат представлял самые невообразимые непристойности, но с удивлением понял, что сейчас Кармель ему абсолютно безразлична. Хорошо, захотелось в туалет — и вместо того, чтобы сходить в подгузник, Рахат решил терпеть. Так точно не заснет!
Вскоре желание отлить превзошло все остальное — Рахат скрипел зубами, обливался горячим потом, но терпел, терпел, ибо только так можно было…
Об обратной дороге старался не думать — уже не раз упрекнул себя, что никого не взял — стоило приобрести две машины, во вторую усадить несколько человек, и ехать, сменяя друг друга. Недодумал, недоработал, не хватило опыта, за что и страдает: хотел сэкономить время, а теперь выжимает последние капли силы, как лентяй зубную пасту из пересохшего тюбика.
Шорох дороги, стук камешков о днище, свист ветра — все слилось в плотный, ровный, как степной горизонт, гул. Ярким оставалось только одно. Его хватило еще на полсотни километров, после чего он все-таки облегчился. Сон стоял настороже и немедленно обнял, сковывая тело, наливая веки свинцом.
«Несерьезно работаем, — вяло думал Рахат. — Не спасательная служба, а группа бойскаутов. Бегаем по болотам в сапогах».
Он словно погружался в глубокий омут, а подступающий сон кружил вокруг, как сытая, довольная рыба. Машину занесло на крутом повороте, вялыми, непослушными руками Рахат едва удержал руль — это вспугнуло проклятую рыбу, махнув широким мягким плавником, она отплыла, и снова, кружа, стал скрадывать жертву.
«Я же спасаю людей. Спасаю их жизни. Самое лучшее, что может делать человек. На кону сейчас еще одна жизнь. Не деньги, не свидание, не какой-то пустяк — жизнь. Или две жизни — считая мою. Неужели засну? Или придется останавливаться для передышки?»
Рахат знал — только он себе позволит, сразу отрубится. Даже на долю секунды раньше. Соскользнет в черный омут — вот он, под ногами, стоит только расслабиться… А может, так и сделать? Ведь подсчитано: есть запасные четыре часа, так может, пустить их на сон? Он успеет, обязательно успеет. Зачерпнет время из туго надутой подушки безопасности. Ну и что, если мозг сохранится не на пятьдесят три процента, а на пятьдесят? Зато так безопасно для него, а значит — для клиента.
«Я спасаю жизни, — продолжал он бороться с собой. — Жизни! Самое дорогое. Неужели засну?»
Сберегая последние капли энергии, он старался исключить любое лишнее движение: на поворотах сбрасывал скорость, не переключая передачу, чтобы лишний раз не ворочать тяжелым рычагом, руль поворачивал плавно, скупо, так, чтобы только хватило удержаться на дороге.
Воды омута то смыкались над головой, то, нехотя, выпускали обратно — с каждым разом на меньшее время. Даже думать он мог с трудом, каждая мысль — как тяжелая каменная глыба, врытая в илистое дно. Ее нужно выкорчевать, и тогда она неведомым образом поднималась к поверхности, вытаскивая и его. Но глыб мало: думать не о чем, кругом — темная теплая вода. В которой, во что бы то ни стало, нужно находить новые мысли.
— А спасал бы я жизни, если бы это не было моей работой? — прошептал Рахат. Он сознавал, что бредит, но нужно было думать хоть о чем-то, не прерывать мысль, выкорчевывать неподъемную каменюгу.
«Не спасал бы, и даже не помышлял об этом, — признался себе. — Значит, все, что делаю, гроша ломаного не стоит. Нет никакой особой цели. Наплевать мне на их жизни. Можно остановиться и поспать».
В этот миг Рахат понял, что-то не так. Что-то беспокоило, какая-то угроза, надвигающаяся беда. Он встряхнулся и разомкнул глаза. Чтобы увидеть, как впереди исчезла привычная желтая лента — проспал поворот. Очнувшийся от сна мозг торопливо подавал необходимые сигналы, но мягкое, непослушное тело служило отвратительным проводником: в страхе Рахат чувствовал, как медленно бессильная нога давит на тормоз, как безвольные руки едва крутят руль. Но обошлось: машина замерла на обочине. Все вокруг заволокло пыльными клубами. Рахат со стоном вывалился из салона: затекшие ноги не держали. Щедро рассыпая пригоршни потерянных минут, он медленно пополз на четвереньках вокруг машины.
Это помогло одолеть еще полсотни километров.
Начались галлюцинации: казалось, по сторонам не лес, а пустыня, сплошь застроенная напоминающими Тадж-Махал дворцами, но когда он с трудом поворачивал голову, мираж все-таки превращался в деревья. По дороге проносились серебристо-синие полицейские машины, попадались какие-то старинные, вычурные повозки, с деревянной телеги приветственно махнул бородатый мужик в меховой остроконечной шапке…
Его покинули последние силы: чтобы перевести взгляд от дороги на спидометр, потребовалось такое огромное усилие, что едва не брякнулся в обморок. Успел вяло удивиться, как же он устал: последней пушинкой, что сломит спину верблюда, может стать едва заметное движение глазных яблок!
Заработало радио. Рахат вцепился в голос диктора мертвой хваткой и шел ко дну вместе с ним.
Снова возник какой-то беспокойный зуд. Что на этот раз? Некоторое время он пытался определить источник тревоги. Наконец, нашел — радио. Рахат смог различить часть слов, произносимых диктором: речь шла о крионике. Он догадался: сейчас, в очередной раз расскажет очередные банальности, над которыми слушатель только хихикает.
Ну и пусть, зато он будет держаться за его голос.
— Как мы знаем… недавнего времени… закону, крионированный пациент считался мертвым…
Рахат медленно поднимался к поверхности.
«Почему считался? Считается. Хотя кривая Сергеева-Левина, признанная мировым научным сообществом, среди дат будущих медицинских достижений указывает и дату первой разморозки! Идиоты. Не видят простых вещей. А как доходит до дела, — вспомнил он недавнюю операцию в горах, — начинают: почему не за нами, почему спасаете мертвых, а не нас — живых».
И, неожиданно:
— Сегодня одновременно двумя странами — США и Россией принят закон, который признает крионированного человека живым, но временно недееспособным…
Были еще силы, были! Он уже не слушал радио, не пытался цепляться за дикторский голос, несущего чепуху о серьезных успехах синхронисток.
Вот так! Отныне закреплено законом: крионирование — жизнь.
А он, Рахат, не покрытый пылью дальних дорог бойскаут, он не спасает чужие жизни только потому, что это — его работа, он всего лишь отправляет в будущее своих сторонников — людей, любящих жизнь, борющихся, цепляющихся за нее, что есть силы, формируя новое общество.
Он не спасатель — проводник, образумившийся Харон, который перевозит через Стикс покинувшие Аид души, с тем, чтобы вернуться к жизни и заселили тот мир, в который, рано или поздно, войдет и он сам.
За очередным поворотом показались бревенчатые дома.
— До цели маршрута пятьсот метров, — равнодушно сообщил не разделяющий его чувств навигатор.

Управился он быстро: под удивленно-любопытными взглядами подготовил тело, погрузил, пара деревенских мужиков помогла долить бензина, и Рахат немедленно пустился в обратный путь.

Смотрите также:

Сообщить об ошибке