Публикации Форум

03 декабря 2016, 19:01Просмотров: 122

СИНГУКАЛИПСИС

Автор: Николай Трой

«…Общество привыкло лгать, называя это политкорректностью. Ложь — наркотик, необходимый как опиум для больного раком. Но лишь для того, чтобы не видеть настоящего мира».
Пальцы сжимают пистолет. Металл неприятно холодит кожу, но я лишь крепче прижимаю дуло к виску. Запах оружейной смазки отвратителен, как запах заблуждений…
«Чтобы пережить катарсис, необходимо уничтожить себя. Безжалостно, до основания! Предать забвению навязанные призмы взглядов и политкорректной морали. Все, что будет ненужным грузом для нового мира!»
Палец не дрожит на спусковом курке, но сердце обрывается от животного ужаса.
Новый мир готов к рождению, но в родовых муках погибнет все старое. Привычное, ставшее второй кожей. Где, слово «модно» вытеснило слова «правильно» и «справедливо». Так никотин заменяет естественные вещества в крови и выдает наркозависимость за естественную потребность. Где на создание модели выходного костюма тратятся миллионы долларов, как и на листки рекламных проспектов, призывающих пожертвовать деньги на храм никому ненужной религии. Кто он, бог, распятый на кресте из Древа Познания?
«Ты хочешь жить в таком обществе? Или попробуешь все изменить?
Минута на размышление».
Едва слышно скрипнула спусковая пружина. Палец готов надавить на курок и наконец-то уничтожить еще одну вселенную.
«Отсчет пошел…»

* * *
Грязный переулок смердит отходами жизнедеятельности цивилизации. Воздух влажный, насыщен гнилью и запахами дыма. После ухоженного и чистого центра, где я привык бывать, переулок кажется толстой кишкой в организме большого города.
Идти страшно. Эхо подхватывает гулкие звуки, как нищенка монету, дробит о покрытые слизью кирпичные стены. Сердце всякий раз замирает, когда в покрытых размокшими окурками лужах мелькает искореженное гротескное отражение.
Дважды я проходил мимо спящих у мусорных контейнеров людей. Ноздрей касался кислый запах перегара и мочи, и я торопливо ускорял шаг. Сердце обрывалось, а в глубине души просыпалась злоба. Как могли они, все эти люди на дне, опуститься до такого?
Но чей-то подленький голосок шептал с левого плеча:
— Они все такие! На дне или на Олимпе — каждый ценить не разум или мораль, а деньги и гедонистические радости! Они все забыли истинное предназначение человека, отдав предпочтение животному существованию.
И тогда я почти бежал. Быстрее! Нужно скорее покинуть это место, куда загнала жестокая необходимость! Но переулок снова изворачивался углом, открывая одну и ту же картину.
Сзади донесся осторожный шорох, я уловил движение. По коже будто сыпанули снегом, сердце всхлипнуло и панически заколотилось. Я почти физически ощутил боль, словно сзади уже нажали на курок и пуля с хрустом прорывает кожу, ломает позвонки, раздирает на части внутренности.
Пистолет?!
В парализованном паникой мозгу пронеслась бестолковая мысль о нелепости смерти в грязной подворотне человека, что стоит у порога бессмертия. Человека, что…
Сзади налетело, по плечу хлопнула ладонь, обрадовано громыхнуло:
— Андрей Викторович, ты?
Я вздрогнул всем телом, колени подогнулись от страха. Но перед глазами уже возникла знакомая физиономия Ищенко.
— И ты подворотнями? — спросил он мрачно. Оглядел переулок, скривился. — Черт, довели науку, прячемся, как зайцы.
Я нервно рассмеялся, по телу прокатилась волна облегчения. Ноги стали ватными, я едва не упал, пришлось облокотиться на стену. Но голос предательски дрогнул:
— Да-да, Семен, это я. По подворотням, ха-ха.
Ищенко замолчал на полуслове, я понял, что говорю бессвязно и торопливо. Черт! Вот уж действительно, довели науку! Который день скрываемся, уже тени собственной шарахаемся!
Семен взволнованно вглядывается в мое лицо, в глазах жалость и сочувствие, хотя я старше всего на десяток лет. А для мужчины шестьдесят лет — не возраст.
— Ты точно в порядке? — спросил Ищенко с недоверием.
Сердце еще колотится, в ушах грохочет водопад крови, но щеки уже заливает стыдливая краска. Терпеть не могу сочувствие, чужая жалость унижает!
Я выпрямился, сказал со злостью:
— Нормально, Семен. Голова что-то закружилась…
Ищенко отступил на шаг, огромный, даже для века акселерации, массивный. Атлетическую фигуру как всегда обтягивает безукоризненно выглаженный костюм, хотя ткань трещит от бугрящихся мышц. На гладко выбритом лице отразилось сомнение, холеные пальцы машинально скользнули по волосам.
— Точно нормально? Ты будто призрака увидел.
— Чего подкрадываешься?! — огрызнулся я. — Мне уже не двадцать лет, так можно и до инфаркта довести.
Он развел руками, сказал виновато:
— Андрей Викторович, да я ж не подкрадывался. Топал как бегемот.
Странно, но где-то в глубине души я вдруг пожалел о том, что сзади появился всего лишь сослуживец. Соблазн закончить разом все проблемы оказался даже больше, чем я предполагал. Образ пистолета, выбрасывающего в облаке раскаленных газов пулю, медленно угасал.
Чтобы переменить тему и скрыть постыдную дрожь в коленях, я спросил:
— Толпа на месте?
Ищенко зло усмехнулся, блеснули крупные, здоровые зубы.
— А где ж ей быть? Ты что новости совсем не смотришь?
Я неуклюже пожал плечами, извиняясь за неразвитость. Зато на телевизоре так красиво смотрятся модели шаттлов. Это комп у меня самый навороченный, с плазменным монитором три-дэ, колонками для рок-концертов, системником по цене автомобиля. А телевизор еще тот, из девяностых.
Семен сжал кулаки, глаза недобро блеснули. Он сказал мрачно:
— Людей стало еще больше. И откуда столько? Кто их гонит на все эти демонстрации?!
Я покачал головой.
— Кому-то выгодно, чтобы нам мешали.
Один грязный переулок сменялся другим. Иногда мы спугивали бомжей из мусорных контейнеров, тогда нам вслед неслась жуткая ругань, пьяные проклятья. Ищенко еще долго говорил о толпе перед клиникой. Рассказал, что двое больных уже умерло, так и не успев получить медицинскую помощь. Санитары просто не смогли пробиться сквозь столпотворение. Толпе плевать, что в клинике мы снимаем всего одно помещение, и что нелепая демонстрация калечит, а теперь еще и убивает людей, которым требуется немедленная помощь. Власти пока смотрят сквозь пальцы, слишком заняты иными делами.
— В метро не протолкнуться, — пожаловался Семен. — И все разговоры только о нас. Не поверишь, Андрей Викторович, нас как только не называют!
— Да не думай ты об этом, все нормализуется, — сказал я с уверенностью, которой не ощущал. — С первопроходцами так всегда. Сначала проклинают, потом боготворят.
— А наоборот нельзя?
— С толпой — нельзя…
Обшарпанная стена кирпичного дома ощерилась углом, распахнула чрево такого же, как и все остальные проулка, грязного и замусоренного. Около черного хода, очевидно один из магазинов, спорят двое парней. Обоим лет по двадцать, в дурацких гавайских шортах и розовых футболках. Крики далеко слышны в недоброй тишине задворок.
— …На кой оно тебе, Димон? Ты свои бабки для прокорма богатеньких отдавать будешь?
— Да ты че? Я че, лох, че ли?!
— Уроды, уже на бессмертии спекулируют, козлы!
— Ага, козлы! — поддержал первый пацан. — Я вчера по жвачнику смотрел, что эти сволочи сами толпу перед клиникой собрали. Бабло отвалили, реклама такая, черный пиар называется! Во твари! А пингвины в Африке уже с голодухи дохнут!
— Ты че, Димон? Пингвины в Австралии. А в Африке дети негров дохнут от СПИДа!
Первый тупо вытаращился, разъяренно выдохнул:
— Вот бакланы! Там же дети дохнут, а они бессмертия захотели!.. Говорят, мол, расширение сознания — первый шаг к вечному будущему.
Пацаны, увидев нас, замолчали, проводили подозрительными взглядами. Ищенко, в дорогом костюме, с развитой мускулатурой похож на вышибалу, что тащит седого старика на расправу.
Мы скользнули мимо, все в современном обществе обходят друг друга стороной, но Ищенко вдруг обернулся:
— Разве бессмертие — плохо?
Я вздрогнул от неожиданности, ну зачем он лезет?! Все равно бессмысленными разговорами делу не поможешь!
На Ищенко посмотрели с неприязненным отвращением, как на сифилитика. Помолчали, показывая, что с идиотами не разговаривают, но, все же, снизошли.
— А ты че, хочешь МакЛаудом быть, га-га? — и, не дожидаясь ответа, пацан скривился. — Это скучно, чувак. Ты сам подумай, что я буду тыщу лет делать?
Я тайком дернул Семена за рукав, но тот упрямо спросил:
— Что «скучно»? Бессмертие?
Пацан скривился, лениво цыкнул.
— Ну да.
— Но почему «скучно»? — не унимался Семен. — Разве тебе не хочется поездить по миру, в космос слетать?
Пацан замялся, с аргументами у таких туговато, просительно посмотрел на собеседника. Но тот со странным упрямством рассматривал меня. Прямо мурашки по коже от его змеиного взгляда, будто я белогвардеец перед красным комиссаром. Или грешник в застенках Инквизиции.
— Ну… скучно все. Одни и те же лица… и вообще все…
Ищенко нахмурился, спросил неожиданно:
— Слушай, друг, у тебя мама жива?
— Н-нет, — растерялся тот. — Умерла год назад…
Перед моими глазами вдруг появилось лицо Галины, еще до болезни, улыбающаяся, красивая. В сердце вновь появилась тупая боль, будто там застряла пуля…
…Пистолет у виска…
— И что, ты не хочешь ее вернуть? — напористо спросил Семен пацана. — Считаешь, что смерть достойное окончание жизненного пути?
На миг в глазах парня мелькнуло понимание, баранье выражение исчезло. Но вдруг появился страх, боязнь осмыслить что-то, ведь легче, когда по ящику передают готовое. Разжеванное для дебилов, только успевай глотать. Почти с грохотом обрушилась плита тупости, зашторившая глаза, парень промычал:
— Но, это ж… естественно. Нечего прятаться за родительскими спинами, пускай освобождают место для пропитания. Да и мне помощь от государства капает, еще три месяца будет. До восемнадцати лет…
Пацан, что пристально рассматривал меня, вдруг нехорошо сощурился:
— Димон, это же тот урод, что мозги расширял!!
— Ты че? — не поверил Димон, но в глазах появилось узнавание.
Хребет захолодило от страха. Не нужно было соглашаться на выступление по жвачнику, только одни проблемы появились! Но Ищенко не стал дожидаться, когда узнавание смениться яростью, подхватил меня под локоть. Сзади раздались маты, угрозы, но преследовать не стали.

* * *
— Когда адронный коллайдер запускали и то не было такой шумихи! — тяжело прохрипел Семен, когда мы свернули к заднему двору клиники. — А ведь гораздо хуже могли быть последствия!
Я не ответил, меня уже достал бег по улицам, толпы кретинов, считающих, что с их мнением кто-то считается, пустопорожние жалобы и обвинения. Так прекрасно и легко начинающийся проект скатился к хаосу! Помню, в первое время нашу группу в журналах называли самым амбициозным проектом десятилетия, пророчили высокие результаты. Даже из Штатов приезжали, изучали разработки, расспрашивали об опытах по расширению сознания… А потом все резко изменилось. Умерла Галина…
…Пистолет у виска…
…посыпались жалобы от общественных организаций, будто мы нарушаем права человека. Подключилась Церковь, потащила прихожан на крестный ход, ибо мы, якобы, наукой унижаем Творение Господа.
Поднимались в лабораторию по пожарной лестнице, как бандиты в голливудских детективах. В воздухе отчетливый гул, будто океан в неистовстве бури бьется в скалу. Пробила дрожь, когда я представил толпу способную так орать. Хорошо еще, что не кольцом окружили клинику!
— Слышали новость? — с порога закричал Колчанюк, примерный семьянин, человек старых взглядов, любитель пива и пошлых анекдотов.
Ищенко скинул пиджак, взглянул на взволнованного лаборанта, предположил:
— К земле приближается комета и скоро конец света?
— Типун тебе! — с раздражением отмахнулся Колчанюк и, с придыханием, торжественно сообщил: — Японцы расширили сознание человеку!.. Опыт удался!
Я замер. В лаборатории повисла мертвая тишина. Верочка, стройная ассистентка Каховски, глядит с сочувствием. Знает, что у нас и так проблемы с финансированием, а теперь еще и отстаем от заграницы.
Я спросил шепотом:
— И что?
— Не знаю, — пожал плечами Колчанюк. — Пока только результат передали, да и то, на уровне сплетен. По ящику такого не расскажут, все засекречено.
Верочка спросила с надеждой:
— Так может утка? Такое бывает в научных кругах, чтобы гранты получить.
Хлопнула дверь. В лабораторию ввалился Каховски, начальник испытательного центра, замотанный, всколоченный, будто побывал в изнурительном бою. По очереди осмотрел каждого, глухо спросил:
— Ну и что замерли? Работаем!
— Петр Янович, — начала Верочка. — Японцы…
Каховски скривился, отрубил жестко:
— Информация не подтверждена, иначе бы уже по ящику трубили о победе! Это и есть повод для перекуров? Работаем!
Все разом зашевелились, бросились по местам.
Я бессильно рухнул в кресло, чувствуя, как дают знать о себе годы. Раньше мог сутками из лаборатории не выползать, работал, работал. А теперь чуть переволновался, и все, будто в слизня превращаешься! Или всему виной потеря супруги?
…Пистолет у виска…
Я вздрогнул, поспешно отогнал навязчивый образ. Мазнул пальцем по папиллятору. Комп мгновенно среагировал, бросился подгружать, запускать, извлекать, тестировать. В скомканное утренней погоней сознание пробилась жалкая мысль, а что будет, когда человек обретет новые способности? Вот так, как компьютер, одновременно разрабатывать сразу десятки линий мышления. Нет, конечно, он и сейчас так делает, но то неосознанно, на уровне подсознания, мозг работает во сне, чтобы не травмировать и не истощать организм. А расширенное сознание обретет возможность работать в сотни раз быстрее, точнее! Какие перспективы открываются! Сразу решаться многие проблемы! КПД мозга 100%, это минимум ошибок и максимум результата! Повысится общий уровень образования, конкуренция станет невероятной, а, значит, повысится и профессионализм. Те задачи, что сейчас могут решать только на компах, будут щелкать как орехи в уме.
Взгляд скользнул по рабочему столу, споткнулся о перевернутую лицом вниз рамку для фотографий.
…Пистолет у виска готов выстрелить…
Мое отражение на мониторе почернело, глубокие морщины стали похожи на древесную кору, глаза разом утратили блеск. Но в следующую секунду экран вспыхнул таблицами и графиками, мозг сразу включился в работу.
Подошел Каховски, с шелестом пролистывая распечатки.
— Сколько на сегодня добровольцев?
Верочка поправила модные очки, очень сексуальные на ее красивом личике, заглянула в блокнот.
— Пятеро.
— Всего пятеро? — вскинул брови Ищенко. — Вчера в приемной яблоку было негде упасть!
Мы с Каховски переглянулись, он повторил растерянно:
— Только пять добровольцев?
Верочка виновато опустила взгляд, но вмешался Колчанюк:
— Антиреклама, Петр Янович. Да и толпа перед входом никого не пропускает. Вер, у тебя помада размазалась, чем занималась, начальник ведь только пришел?
Каховски вздрогнул, смущенно отвернулся к телевизору на стене. Верочка состроила Колчанюку гримаску и порхнула к зеркалу. Там же вывалила из сумочки баночки, тюбики, принялась подкрашивать и обновлять.
Глядя на нее Семен хмыкнул:
— Красота погубит мир.
— Почему? — обидчиво откликнулась Верочка.
— Если бы хоть десять процентов из средств потраченных женщинами на косметику обратить в науку, — пояснил Ищенко с ядовитой улыбкой, — мы бы давно уже на Марсе колонистами были.
Девушка было обиделась, но тут же съязвила:
— А если вспомнить все средства потраченные на футбол…
Каховски вдруг гаркнул:
— Тихо всем!
Петр Янович, забыв о распечатке в руке, тревожно вглядывался в экран телевизора. Там, на фоне каких-то пожаров, прохаживалась сексуальная девушка. Голос корреспондентки звучал хлестко, с металлическим оттенком, будто у диктатора призывающего к войне:
— …Войска Соединенных Штатов Америки вошли во Францию. Массовые митинги протеста французских граждан, что считают миротворческую миссию Америки экспансией, были обстреляны гранатами с парализующим газом и станнерами. Французские власти не комментируют сложившуюся ситуацию, и общественность провела масштабный митинг на центральной площади в Париже, во время которого были сожжены национальные флаги и портреты Президента.
На экране возник вид горящего Парижа. Над городом кулинаров и дизайнеров клубы дыма укрыли небо, снуют военные вертолеты. Отблески пожаров подсвечивали картину зловещим цветом крови.
Картинка сменилась. Появилась разгромленная улица, разбитые витрины бутиков, пылающие дома. На мостовой изувеченные люди, по серому камню потоком кровь. Тут же вышагивают полицейские в бронекостюмах, в руках щиты и дубинки.
Колчанюк тихо сказал:
— Говорят, французы тоже опыты с сознанием ставили.
— Теперь еще долго не будут, — обреченно прошептала Верочка. — А я так хотела в Париж!
Я покачал головой, мир сходит с ума. Страны пожирают друг друга, как пауки в банки. Выживают сильнейшие. И эти сильнейшие потом пропагандируют идеи всемирного братства, чтобы не пожрали их самих. Вот уже и вправду светлое будущее… что на самом деле — уже пройденный сценарий. Так поступало человечество всю свою историю. И вот теперь, когда у людей появились силы и возможности действительно изменить мир к лучшему, они продолжают жить по-старому.
Я сходил к кофейному автомату, терпеливо дождался, когда бурая субстанция, гордо именуемая кофе наполнит стакан. Потом шагнул к окну. Да так и замер с поднесенным ко рту стаканом.
Под окном колыхалось бушующее море. Разношерстная толпа заполонила все: газоны, проезжую часть, крохотную площадь перед клиникой. Тут и там вспыхивали короткие и кровопролитные драки, когда кто-нибудь пытался протолкнуться ко входу.
Неслышно подошел Каховски, понаблюдал за митингом. Я услышал горечь в его словах:
— М-да-а… Похоже, что народом овладела настоящая эпидемия. Все считают, будто мы либо Грааль прячем, либо бессмертных штампует… Вон, гляди на плакаты.
Я с трудом разглядел в этом море народа надписи на парусниках плакатов: «Нет экспериментам с мозгом! Душа человека неприкосновенна! Сингулярность ведет человечество к пропасти! Сингукалипсис грядет!». Над головами торжественно проплывали католические кресты, громко распевали «Хава нагила». В стороне скучают милиционеры, в полном обмундировании, но теснить толпу не спешат.
Подтянулись остальные, вытягивали шеи, стремясь увидеть хаос.
— Черт! — прошептал Ищенко.
Колчанюк поддержал с сарказмом:
— Да, это его рук дело.
— Почему они так? — спросила Верочка тихо. — Мы же не свергаем крест, не клонируем антихриста!
В неприятной тишине голос Каховски прозвучал зловеще:
— Так всегда происходило с людьми, что совершают великое открытие. Не стоит жаловаться, коллеги, для Галилея закончилось все гораздо хуже. Абсолютное большинство не принимает нас, презирает, обвешивает ярлыками. Никто из них сейчас и не скажет, по какой причине ненавидят. Это потом уже и не вспомнят, что как бараны блокировали клинику, будут использовать наши достижения.
Колчанюк тут же вставил заискивающе:
— Наука требует жертв!
— Но почему столько верующих, да еще католиков?! — удивилась Верочка. — Будто мы Церкви рушим!
Каховски отошел от окна, глухо буркнул:
— Религиозные организации всегда торопятся объявить наступление Судного Дня. А у католиков апокалипсис почти каждый день, да и с обществом они на короткой ноге, вот и митингуют. Это не православные пофигисты, тем бы кошелек только набить… Господа первооткрыватели! Не расслабляйтесь, наше дело — работать.
Все медленно расходились по местам, подавленные видом за окном. Только Колчанюк громко хихикая, рассказывал Верочке:
— А ты знаешь, что исследователи и религиоведы наконец-то сошлись в едином мнении о происхождении человека?
Девушка наивно распахнула глаза.
— Да ты что?
— Ага, — с самым серьезным видом кивнул Колчанюк. — Теперь в Библии будет написано, что человек произошел от обезьяны, которую Бог создал по своему образу и подобию!
Семен хихикнул, а Верочка фыркнула и отвернулась.
Ищенко вернулся к Аппарату, в тысячный раз все проверял и перепроверял. Некоторое время шумно сопел, потом резко развернулся:
— Черт, работать не могу, все нервы истрепали!
— Делать нечего Семен, — пожал плечами я. — Петр Янович правильно говорит, наше дело — работать. И не стоит обращать внимания на глупцов. Тем более что все эти беспорядки наверняка проспонсированы. Вот только кем?..

* * *
День прошел даром.
Ни один из добровольцев не прошел даже начального тестирования. Удивительно, но у молодых ребят здоровье не позволяло не то чтобы в космос, но даже в футбол играть! Атрофированные мышцы, близорукость, отдышка и слабое сердце. Да их уже сейчас пора бальзамировать, иначе к сорока годам рассыплются прахом, как Дариан Грэй. Странные люди! Хотят получить что-то без труда, будь то расширение сознания или бессмертие, будто выпить пилюлю от насморка. Раз! И все, ты уже бесконечен, как деление на ноль! Да уж, халява не перестает соблазнять людей. Христианам нужно было назвать главного врага не Сатана, а — халява. «И спустилась Халява в образе змия с Древа Познания, и обратилась к Еве…»
В конце дня Каховски появился мрачный, как черт.
— На завтра ни одного добровольца, — уронил он. — Клиника блокирована почти полностью. Сейчас даже половина персонала на площади!
— Что же делать? — беспомощно вскинула бровки Верочка. — Возьмем отпуск?
Каховски метнул на девушку такой взгляд, что та отпрянула:
— Хватит! Весь двадцатый век в отпуске пробыли! Нет у нас времени, сейчас каждая страна втягивается в эксперименты с сознанием. А американцы дружно признают это нарушением прав человека и какой-то международной статьи. И закрывают опыты, хотя наверняка сами то же самое пробуют, хотят быть первыми, ибо это означает начало сингулярности! Только Россия держится… ну, и Япония… Но у них уже есть положительные результаты, а у нас?!
В наступившей тишине Ищенко озвучил вопрос интересовавший всех:
— Но как же без волонтеров?
Петр Янович рухнул в кресло, на лице отчаянная решимость. Но и морщин новых все больше, а на висках вообще уже серебриться, возраст тоже не маленький.
Некоторое время он смотрел в пол, наконец, прошептал хрипло:
— Завтра я буду волонтером…
Верочка охнула, но поспешно зажала рот ладошкой. Остальные только отвели взгляды. Никто не поручится за безопасность опытов, но иного выхода и вправду нет…
Таким же макаром как заходили в лабораторию, так и уходили домой. Будто воры выскальзывали на пожарную лестницу, оглядываясь и втягивая головы, исчезали в вечерних сумерках. Каждый думал только об одном, что будет дальше?

* * *
К дому добрался на попутках, решив, что на сегодня мне стрессов хватит, и на метро я не поеду.
В подъезде как всегда нет света, из полумрака тянет кислыми запахами мочи и канализации. Откуда-то слышны маты подростков, девичий смех, больше присталый лошадям.
И этот мир мы собрались менять? Боже, как мы умудрились скатиться в такому? Это ж дно!
В лифте опять нагадили, все крохотное пространство в плевках и нечистотах. Пришлось подниматься по лестнице, хоть и живу на девятом. Дважды проходил мимо молодежных компаний, почти невидимых в сигаретном тумане. Сердце всякий раз испуганно встряхивалось, всхлипывало, но из тумана неслось неторопливое «драсте» соседского сына. Лишь однажды между лопаток похолодело, показалось, что в спину нацелен не только чей-то чересчур пристальный взгляд, но и черная дыра пистолетного дула.
Скорее бы!
Пока гремел ключами, в квартире знакомо заскреблось, глухо заворчало. Дверь открылась с трудом, отодвигая тяжелое тело. В следующий миг налетело что-то рыжее, пушистое, ткнулось мокрым и холодным носом. Лицо обожгло раскаленным дыханием, в слюнявой пасти уже зажат поводок.
— Привет, разбойник! Соскучился, Верн? — сорвался я на сюсюканье.
Пес счастливо взвизгнул, запрыгал на месте. Конечно-конечно-конечно! Соскучился, ты ведь самый-самый!
Пришлось нацепить золотистому ретриверу, что на самом деле рыжий, ошейник с надписью «Ж. Верн». Потом вновь пробежка до первого этажа, снова загаженный подъезд.
Гуляя по ночному парку, я без удовольствия вдыхал влажный запах зелени, слушал шебурщащееся зверье в кустах. Собачники уже разошлись, никого знакомого.
Верн торопливо задрал ногу, только потом уже придирчиво потянул носом. Кто это был сегодня на моей территории? Стал выискивать следы, носился по зарослям, приставал к ежам.
Наконец, я скомандовал:
— Все, Верн, домой!
Хитрая морда высунулась из кустов, в глазах укор. Мы ведь только вышли, а как же контроль территории, чужие запахи?!
Чувствуя, что хитрая псина сейчас победит в молчаливом поединке, я придал голосу строгости:
— Домой!
Пес покорно выбрался из кустов, потрусил рядом, но то и дело отставал. Пришлось напомнить об ужине, что всегда строго по расписанию после прогулки. Ретривер встряхнул головой, мол, на фиг мне эти запахи? Пусть другие нюхают, а я от тебя, хозяин, ни на шаг! Вообще, я самый-самый преданный!
Пока шли домой, я странным образом почувствовал чье-то присутствие, будто меня рассматривают сквозь оптику. В душе вновь завязалась давняя борьба между желанием все закончить, и мелким животным страхом перед смертью. Когда перевес сил стал настолько явным, что ладонь почувствовала привычную тяжесть оружия, еще чуть-чуть, и вороненое дуло коснется виска, я прошептал:
— А вот не могу сейчас и все! Дел еще по горло, нужно опыты закончить, — пес покосился на меня, в глазах нет недоумения, только внимание. Как же еще, он верный друг и должен общаться с хозяином. — Наша работа чрезвычайно важна, понимаешь, Верн! Человечество останавливается в развитии. Мощностей компьютерной техники уже не хватает, почти достигли предельной скорости. Японцы уже вовсю заполняют рынки биологическими гаджетами: белковые флэшки, жесткие диски из нуклеиновых кислот. «Железо» не в состоянии достигать требуемых мощностей и скоростей. Пришла пора понемногу отходить от техногенного развития и улучшать человека. И единственный шанс шагнуть еще дальше — расширить способности человеческого разума. Идеальная память, способность мыслить и анализировать информацию осознанно на десятки ветвей. Возрастет мотивация в работе, моральные качества, воля! Все это порог, за которым, кто знает, может быть и таится заветная мечта человечества — бессмертие…
За спиной тяжело хлопнула металлическая дверь подъезда, ощущение чужого взгляда пропало. И только тогда я почувствовал, как расслабляются напряженные до предела мышцы.

* * *
Подчиняясь внезапному порыву, я впервые после смерти Галины включил телевизор. С трудом отыскал за диваном пульт со следами собачьих зубов, пощелкал программы. Озлившись на засилье голубых, поп звезд, наркоманов и прочих абортированных детей цивилизации, я готов был выключить телевизор, но вдруг остановился.
На голубом экране молодой парень, активно культивирующий образ выпускника Гарварда, важно спрашивал у какого-то эксперта:
— Не секрет, что многие исследователи считают технологии предельно развитыми и начинают опыты с человеком. Как вы считаете, что принесут человечеству опыты по расширению сознания? Киборгизацию, мир богочеловека или апокалипсис?
Эксперт вальяжно развалился в кресле, показывая себя с самых лучших ракурсов, чтобы всем сразу стало видно рубашку от Кельвина Кляйна, запонку от Марио, гладко выбритую грудь по моде гламурных вампиров из «Сумерек». Все эти элементы должны вызвать у обывателя чувство уважения, ну как же, ведь этого эксперта показывают по телевидению! Значит он прав, востребован! Вон, какой перстень с бриллиантом на пальце!
— Опыты по расширению сознания не принесут человечеству ничего кроме разочарований, — задумчиво протянул эксперт, лениво рассматривая перламутровый маникюр. — От них слишком многого ждут. Во-первых, опыты не увенчаются успехом, и все те несчастные, одержимые танатофобией, что следят за ходом опытов — останутся ни с чем. Настоящим исследователям это понятно, и мы не занимаемся подобными глупостями, и призываем всех не позволять морочить себе голову. Это шарлатанство! Все цивилизованные страны отказываются от подобного… А во-вторых, опыты, в случае успеха, что настолько маловероятно, как падение демократии, могут привести к кризису. Наши футурологи это тоже предусмотрели.
— К кризису?
— Ну конечно, — усмехнулся эксперт так легко, что у меня сжались кулаки. — Ведь люди разделятся на два лагеря. Те, кто живет полноценным человеком, и те, кто вставил себе в мозг эту штуковину. Естественно, что со штуковиной у людей возможности будут больше. Но, к слову, неизвестно насколько это безопасно и надолго ли? Мир уже знает цену подобных экспериментов: люди без сна во Вьетнаме, «эффект оранж», титановые суперсолдаты Гитлера и прочие ганфайтеры. Между нормальными людьми и… другими, возникнет нездоровая и нечестная конкуренция. Человеку не догнать машину. Поэтому, это не гуманно. И мы заранее знаем результат…
В тишине квартиры оглушительно зазвонил телефон. Сердце сжалось от недоброго предчувствия, по спине прокатила волна могильного холода. Я метнулся к телефону, дрожащей рукой поднял трубку, будто разъяренную черную мамбу.
— Алло?
Из трубки вырвался испуганный плачь, женские всхлипы:
— Андрей Викторович, Андрей Викторович!
— Алло?! Верочка, это ты?!
Сердце колотится так, что вздрагивает грудь. Но от следующих слов оно застыло.
— Андрей Викторович! Петра… Петра Яновича… у-убили-и-и…
…Перед глазами возникли знакомые очертания пистолета. Из дула выходила тоненькая струйка дыма, ознаменовавшая конец чьей-то жизни…
Трубку перехватили, на другом конце возник испуганный голос Ищенко:
— Андрей Викторович, что нам делать?!
Я спросил тупо:
— Милицию вызывали?
— Да все уже есть, и милиция, и труповозка, — отмахнулся Семен и понизил голос — Я говорю об испытаниях! Это же провал!! У нас долгов миллионы, обязательства, лаборатории…
Я потирал мешки под глазами. Голова отчаянно болела, виски ломило. Перед мысленным взором пистолет готов снова выстрелить, и мои слова прозвучали как взводимый курок:
— Добровольцем буду я. Собери всех, когда закончите с милицией. Времени ждать больше нет. Встречаемся в лаборатории. Опыты продолжатся…
Чтобы не слушать возражения или ошеломленную тишину, я поспешно бросил трубку.

* * *
Я смотрел на фотографию Галины. Впервые пистолет, о котором я давно мечтаю, не у моего виска, а лежит в ладони. Ждет своего часа. Так продолжается уже семь лет, с того момента, когда умерла моя супруга. Навязчивый бред суицида…
Тогда я поклялся, что сделаю все, чтобы нелепые смерти людей прекратились. Чтобы человек жил вечно. Или пущу себе пулю в голову. Так начались эксперименты с мозгом. Я давно и плотно работал в государственном НИИ с Каховски, а потому быстро нашел с ним общий язык. После месяцев отказов и непонимания со стороны руководства, мы пришли к выводу, что нужно переходить на частную основу. Ни мне, ни Петру Яновичу терять было нечего, потому и каждая копейка шла в дело. Но начались нелепые блокады общественности… А вот теперь и смерть Каховски…
Я сидел перед включенным телевизором, пытаясь разобраться в себе. Оглушенный, растерянный, впервые испуганный близостью смерти, которую так всегда звал…
По ящику передали о сенсационной свадьбе девяностолетней Памелы Андерсон, о заключительном концерте шок-рокера Мэрилина Мэнсона, что заканчивает карьеру музыканта. Обещают, что после заключительной песни эпатажный певец обольет себя бензином и подожжет. Билеты уже раскуплены, хотя цифры в ценах на билет похожи на расстояние от Земли до Луны в метрах.
Между прочим, без картинки и скучающим голосом, поведали о терактах в Японии. Группа католиков-фанатиков обвешалась взрывчаткой и подорвались вместе с ведущими учеными-биологами. Диктор с кривой улыбкой пошутил о новой болезни, чуме двадцать первого века «сингуфобии». Тут же выступил странноватый психолог в огромных очках, хотя сейчас избавиться от близорукости проще, чем вылечить насморк. Психолог долго и подробно рассказывал об охватившей мир танатофобии, перемежая речь именами Фрейда, Мэя и Франкла. Ведущий программы поддакивал, мол, это все происходит из-за упадка морали.
— И сюда влезли, — с отвращением выплюнул я. — Сколько же денег угрохали на такую пропаганду?
И, правда, в углу экрана торжественно появился крест в ореоле святости. Психолога сменил священник, уже не католический, а православный. Призвал всех посетить церковь, очистится от скверны в столь тяжелый период. Дьявол собирает жатву, и все, кто подвержен влиянию лукавого… бла-бла-бла…
В колено ткнулся холодным носом пес, в глазах игривые искорки и укор, что не уделяю внимания. В слюнявой пасти потрепанный тапок.
Я отмахнулся:
— Мы уже гуляли.
Пес прижал уши, не отпуская меня взглядом, замер. Укор в глазах стал явным: ну что же ты, ты ведь самый хороший, добрый, любимый, и вообще самый-самый. Поиграй со мной!!!
— Ах ты, притвора! — нахмурился я и быстро нагнулся, пытаясь выхватить тапок.
Раздался звонкий хруст, будто у ампулы отломили горлышко, следом тупо ударило в стену, мягко посыпались на пол бетонные крошки. Я с недоумением обернулся к окну, заметил в стекле крошечное отверстие с двумя трещинками по краям. Мозг, умница, еще не вывел на главные экраны сознания пугающего слова «снайпер!», но уже швырнул тело в сторону и на пол. Сразу звякнуло повторно, рядом с первым отверстием в стене возникло еще одно, брызнул пылевой фонтан.
Пес недоуменно смотрел как я ползу на кухню, радостно прыгал, думая, что это новая игра. На секунду я заметил малиновую точку на стене, по позвоночнику разлилась волна жидкого азота, будто смерть игриво щекочет ледяными пальцами. В пояснице стрельнуло, но я уже выполз в прихожую, здесь нет окон.
Я облегченно облокотился на стену, решая, что делать дальше. Сердце отчаянно колотится, в ушах шумит водопад крови и ни одной дельной мысли. Ей богу, никогда на меня снайперы не охотились!
Дверь! Нужно выскочить из квартиры, здесь я в ловушке!
Я бросился к двери, все еще на карачках. Дважды звякнуло, веселыми брызгами рассыпалось зеркало, в стене обозначились пулевые отверстия.
Неожиданно дверь потряс тяжелый удар. Потом еще. Я едва успел шарахнуться в сторону, как дверь рухнула вовнутрь. В квартиру ворвались люди в защитных комбинезонах и масках. В руках оружие, а в глазах смерть.
Двое рванулись ко мне, сильные руки мгновенно вздернули в стоячее положение. Первый глухо спросил:
— Он?
Второй рявкнул безжалостно:
— Да. Кончай его.
Сердце вдруг замерло, в живот будто провалилась глыба льда. Я как зачарованный смотрел на медленно поднимающийся ствол АКМа. Сейчас он дойдет до груди, огрызнется огнем и свинец изрубит плоть. А я буду дергаться под пулями, подыхая вместе с нелепыми мечтами, будет фонтанами кровь…
Верн секунду рассматривал меня, пришельцев. В умных глазах читалось недоверие, впервые видит это божественное существо — Человека, таким злым и жестоким!
Пес зарычал, мохнатым снарядом метнулся вперед, ударил лобастой головой человека с оружием. Тот отлетел, автомат ударил в потолок короткой очередью и отлетел в угол. Но второй уже отступил на шаг, поднял ствол. Верн встал на задние лапы, замолотил передними. Автомат в руках второго спецназовца вспыхнул огнем, в ту же секунду Верн налетел на него, опрокинул. Но шерсть на спине несколько раз вспучилась, в воздух брызнули клочья рыжей шерсти и брызги крови.
Из коридора недоуменно выглянул еще солдат. Не помня себя, я рванулся в коридор, пихнул убийцу плечом и бросился вниз по лестнице.
В ушах все еще стояли грохот выстрелов и щенячий визг верного пса…

* * *
Я не помню как добрался до клиники. Не помню как взбежал по влажной металлической лестнице и ворвался в лабораторию. Все смешалось, будто в наркотическом бреду.
В глаза ударил нестерпимо яркий свет, я едва не упал.
— Андрей Вик… — растерянно начал Семен. — Ты ранен?!! На тебе кровь!
Меня затормошили, усадили на стул. Перед глазами замелькали лица Верочки, Семена и Колчанюка. Мне расстегивали рубашку, ощупывали, зачем-то совали ватку с нашатырным спиртом. В ногах вдруг обожгло. Я скосил глаза. Там Верочка чем-то смазывала окровавленные стопы, из-под вспухшей кожи торчат куски бутылочного стекла. Оказывается, я все это время бежал босиком!
Час спустя мы сидели за столом, потягивая кофе из пластиковых стаканчиков. Я рассказал, что произошло. Едва не сорвался на плачь, когда поведал о смерти пса. Ребята слушали молча, лишь изредка задавая беспомощные вопросы. У всех в глазах появились страх и отчаянье.
Наконец, иссякли чувства и слова, и я замолчал.
Верочка медленно подняла голову. Красивые глаза большие и беспомощные, будто у птицы, покрывает целлофановая пелена слез. Голос прозвучал хрипло, от перехвативших горло чувств.
— Что делать дальше?
Все молчат.
Я устало вздохнул, отставил пустой стакан и поднялся.
— Нам нужно завершить опыты.
Будто только этого и ожидав, Колчанюк возразил нервно:
— Но у нас ни одного волонтера!
— Волонтером буду я, — сказал я, стараясь говорить непреклонно. — Если мы и дальше будем тянуть, не факт, что у нас будет еще одна возможность испытать Аппарат.
Но Колчанюк завелся.
— Нет Каховски, кто будет вести процедуру? Отвечать за последствия?
Верочка и Семен перевели взгляд на меня, мне почудилась слабая надежда в них. Я сказал уже тверже:
— Я его заместитель и имею те же полномочия.
— Мы не можем начинать опыты без начальника! — сорвался на крик Колчанюк. — Это не шутки! Каховски погиб, его убили! Мы не можем действовать наобум!
Семен опустил взгляд, а Верочка всхлипнула.
— Если мы не проведем опыты, — медленно произнес я, стараясь говорить как можно увереннее. — Вся эта затея окажется зряшной. И смерть Каховски тоже, и наши прятки по переулкам, и вся эта борьба!
— Но начальника нет, это же ответственность… — начал было Колчанюк, но я отвернулся, перебил:
— Начинаем подготовку! Семен, проверь Аппарат, Верочка…
Семен встрепенулся, рванул к Аппарату, но вдруг резко замер от метла в голосе Колчанюка.
— Ты не в праве решать, Андрей Викторович! Советую не трепыхаться и закрыть опыты!
Верочка вскрикнула в испуге, ее бровки поползли вверх.
Я в недоумении обернулся. Мне в лицо вперилось дуло пистолета.

* * *
— Т… ты что? — шепотом спросил Семен. — Ты что задумал?!
Колчанюк скривился, не отводя пистолет от моего лица. Нервно хмыкнул, выплюнул презрительно:
— Какие же вы самоуверенные болваны! Горстка больных идиотов! Каждый раз, когда приходилось иметь дело с исследователями, поражаюсь! Насколько же они презирают свою жизнь! И мочишь вас, как котят, а вам по фигу!
Я вздрогнул от страшной догадки:
— Каховски… ты убил?!
Колчанюк пождал губы:
— Уроды! И Каховски, и многих других! Ну что вы рыпаетесь в своей России?! Ну куда вы лезете?! Давно уже с голой задницей позади всех, а все еще лезете!
Верочка следила за предателем с распахнутыми глазами, мне сразу вспомнился Верн. Пес тоже не мог поверить, что среди людей встречается такая мразь. Она спросила с дрожью в голосе:
— Миша… о чем ты говоришь? Это шутка?
Колчанюк вдруг сорвался с места, подскочил к девушке, наотмашь ударил рукоятью пистолета. Что-то сочно хрустнуло, Верочка вскрикнула и рухнула на пол. Семен рванулся к нему, заорал:
— Тварь!
Колчанюк мгновенно обернулся, в его руке сверкнуло, грохот оглушил. На плече Ищенко рвануло рубашку, брызнуло кровью. Он медленно завалился на пол.
Колчанюк скосился на меня, вновь поднял пистолет, его голос прозвучал почти дружелюбно:
— Каждый раз одно и то же… Ну куда вы лезете против Системы?..
Двери лаборатории вдруг распахнулись, внутрь плеснуло чернотой. Одновременно с криком «Руки за голову, мордой в пол!!» грянули выстрелы.

* * *
По лаборатории бродили люди в черных бронекостюмах, придирчиво осматривали каждую щель, заглядывали в подсобки. Неизвестно откуда появились доктора, осматривали Верочку, помогали подняться Семену, с уже перебинтованным плечом.
Я ошеломленно смотрел на труп человека на полу. Миг назад он еще был нашим товарищем, шутил, разговаривал, делил с нами беды и радости. И вот он дергаться под свинцовым градом, автоматные пули рвут на части мясо, фонтанирует кровь.
Над ухом прозвучал осторожный вежливый голос:
— Андрей Викторович, вы можете говорить?
Я поднял голову. Ко мне обращался один из спецназовцев, огромный, как бабушкин шкаф. Рельефные мышцы выпирают из-под бронежилета, шеи почти нет, в плечах в три обхвата.
— Что?
— Андрей Викторович, соберитесь. Сейчас прибудет советник Президента. Лично.
— Что??
Но солдат вдруг отступил, замер по стойке смирно. В распахнутые двери лаборатории уже входили представительные люди в костюмах.

* * *
Распятого на столе, с трубками и проводами по всему телу, с тысячей игл под кожей, меня накачивали препаратами. Пронеслась нелепая и отдающая гордыней ассоциация с Христом.
…Бог, распятый на Древе Познания…
В лаборатории витают запахи крови и пороха, снуют вооруженные люди. От Аппарата веет мощью, пахнет озоном и переменами. Где-то рядом беседуют два человека, ждут, пока наркотик овладеет моим телом.
Советник Президента по каким-то делам, не помню точно, уж очень вычурно, говорил с важностью:
— …И решили оказать помощь вашему проекту. Как то: охрана, государственный грант, помощь в глобализации на рынке и…
Верочка всхлипнула перебитым носом, прошептала гундосо:
— Где же вы раньше были со своей помощью?!
— …К сожалению вас заметили не сразу, — ответил человек с невозмутимостью. — И на карандаш взяли только в налоговой полиции. Знаете, сколько сейчас подпольных контор с подобной рекламой? По всей стране, даже в Сибири! Сразу разрабатывать все варианты мы не могли. В этом, кстати, частичная заслуга вашего начальника. Почему было не обратится с надлежащими бумага в администрацию Президента или в надлежащее НИИ?
— В НИИ? — скептически поднял бровь Ищенко. — Чтобы нас там съели заживо? Сами знаете, какая там конкуренция. И так финансирования не хватает, а тут мы. Вот и решили, что в частном порядке будет свободнее.
— В частном порядке, — проворчал человек. — В мире почти третья мировая началась, а они «в частном порядке». Тюрьма по вам плачет… Американские шпионы стремятся уничтожить любого конкурента. Что творится в Японии, во Франции, да во всем мире?! Сейчас каждый, кто хоть немного притормозит конкурента уже в выигрыше. У американцев даже католические миссионеры приехали, чтобы попытаться остановить опыты. Люди боятся, что окажутся на обочине меняющегося мира.
В лаборатории наступило молчание. Политик обвел всех мрачным взглядом, хмуро сказал:
— Ладно, это вас уже не касается. Ваши эксперименты отныне под охраной Российской Федерации. Лучше расскажите, чего вы добиваетесь? Может быть, придется откорректировать цели…
Ищенко торопливо заговорил, постепенно отвлекаясь от крови на полу:
— Идеальный человек. Наука постепенно заходит в тупик… да-да, я знаю, что новые открытия делают и сейчас. Но это уже просто подбираем крохи того, что открыли раньше. Это добавочные открытия, так сказать. Мы сейчас находимся в конце новой эпохи Возрождения. Когда мир начинает загнивать в бездействии. Нормальная человеческая активность — постоянное движение вперед. Оно не дает войти в коллапс, не дает погибать и разрушать себя…
— Что в результате опытов? — перебил Советник с нетерпением. — Идеальный солдат? Богатство страны?
Ищенко замолчал, а, когда заговорил, его голос звучал умоляюще:
— Вы не понимаете, это новый виток человечества! Каждый человек будет равен тысячам самых мощных компьютеров, сохраняя при это способность мыслить за рамками предложенного…
— Идеальные ученые?
Ищенко вновь помолчал. За него ответил я, с трудом сохраняя ясность сознания:
— Я не берусь предугадать дальнейшее… Все может быть. Но точно одно — это будет не шаг вперед… Это будет гиперпрыжок! Если сейчас мы по количеству проделанного за жизнь обгоняем человека девятнадцатого столетия в десять раз, то есть, живем на десять жизней больше, то с расширенными возможностями увеличим этот срок на три порядка!
— Как это?
Я прошептал, старательно отгоняя наркотический туман:
— Сейчас все расчеты мы возложили на компьютер, как на один из способов расширения возможности сознания… а… в случае успеха… мы обгоним в точности и в скорости любые компьютеры…
Советник промолчал, в глазах мелькают столбики цифр, я почти услышал звонки кассового аппарата. Наконец, он заговорил с деланным беспокойством:
— Вы уверены, что хотите быть подопытным? У нас множество молодых, крепких и здоровых ребят. А в вашем возрасте…
…Пистолет в моей руке, пальцы крепче сжимают холодную сталь…
Советник замялся, но я сказал твердо:
— Сначала я…
Потолок вдруг выгнулся, запах пороха стал более отчетливым, наркотик медленно усыплял. Голос Ищенко гремел камнепадом:
— Это только первая попытка выйти за грань. Что дальше? Дальше может быть все, что угодно. Энергетические существа, походы в космос, новые вселенные…
Голос Верочки заставил вздрогнуть.
— Аппарат достиг точки сингулярности! Внимание! Отсчет пошел!..

* * *
За окном рассвет. Его встречают все те же люди на площади, выходят из палаток, начинают поднимать плакаты. Кто-то согревается водкой, кто-то хрипло пробует кричать «Нет! Протестуем!».
Они еще ничего не знают ни о том, что спецназ прибудет через час и от демонстрации не останется даже флажков; ни о том, что опыты удались… не знают даже о том, что мир теперь изменится, как и было предопределено. Не может он все время быть в стазе гусеницы, а люди в звериных шкурах, пусть и от Армани…
Я стоял у окна. Голова болела так, что казалось, еще чуть-чуть и череп взорвется. Неслышно подошла Верочка, набросила на мое обнаженное тело одеяло, стараясь не оборвать провода на хребте. Сейчас аппаратура пристально следила за всем, что со мной происходит.
Верочка искательно заглянула мне в лицо, приоткрыла рот. Я увидел, как вздрагивают тончайшие мышцы у ее рта, как складываются в буквы губы. Еще за полсекунды до первого звука, я уже ответил:
— Спасибо, ничего не хочу.
Девушка распахнула глаза в удивлении, но смолчала, а я отвернулся к окну.
— Это настоящий Апокалипсис… — потрясенно прошептал я, шаря взглядом по площади.
Ищенко взглянул из-за стола непонимающе, тайком подал знак Верочке. Боковым зрением я видел, как девушка тут же бросилась к экрану компа, пробежалась пальцами по клаве. По отражению в стеклах ее очков я понял, что сейчас смотрит на медицинские показатели. Смешно. Никакие тесты не смогут показать адекватность незашторенного безумием обывателя сознания. Все уже давно привыкли к тому, что индекс животного, безропотной обезьяны — показатель среднестатистичности. Показатель нормального человека. А нормальный человек тот, кто думает о гениталиях, о желудке, о теплой пещере. Как прямопропорциональное следствие этих критериев — деньги. Нормальные, как игрушечный паровозик, ездят по замкнутому кругу, да еще и вопят от восторга! Вскормили — нажрался — испытал оргазм — родил — накормил — в ящик.
— …Вот и предсказанное явление богочеловека, — прошептал я, рассматривая плакаты с надписью «Сингукалипсис». В памяти неожиданно всколыхнулись страницы библейских «Апокрифов», виденных всего один раз в детстве. Будто наяву переворачивая страницы, перед глазами проползли ряды букв. Я вспомнил, что Апокалипсис ознаменует пришествие Зверя из мирового моря. Мертвые восстанут из могил, и настанет Час Суда. И я понял, что мертвые действительно восстанут, когда наука сможет воскрешать и дарить вечную молодость! А Час Суда настанет, когда станет ясно, кто был Человеком, а кто зверем! И Апокалипсис сотрет к чертям весь этот лживый и продажный мир! А на его костях, как вечное напоминание о грехопадении, мы воздвигнем Новый Мир! Мир счастливого человека, вечно молодого и прекрасного Венца Творения!
Я сказал с уверенностью:
— Они этого ждали и боялись. Боялись, что мир навсегда изменится, цеплялись за его остатки. Потому и пытались нас задавить…
— Ты чего?— отшатнулся Ищенко. В глазах паника, он еще держится в узком кругу призм. Он еще просто человек…
Я отошел от окна. Перед глазами пылала цифра «0».
Отсчет закончен.
Мысленный пистолет выстрелил. И в облаке отработанных газов раскаленная пуля устремилась к цели. Ее цель — особенна. Это не примитивные и детские атомные бомбы. Сегодняшняя цель — вселенная. Вселенная дряхлого мирка, что давно уже пора встряхнуть, как загаженный половик.
— Сегодня начнется конец всего, — сказал я громко. — Все, кто не ждет нас и тварно дрожит над руинами своего мирка, над ценностями животных — исчезнет. А мы, на обломках старого мира, мы построим новый. Еще более прекрасный.
Мир без конца…

Смотрите также:

Сообщить об ошибке